Господи, как же болят виски.
Я стою у плиты, помешиваю борщ и слушаю, как Максим в очередной раз объясняет маме, почему её статья про нарушения в строительстве — это «левацкая ерунда». Мама сидит за столом с прямой спиной, руки сложены перед собой. Красная помада на её губах не размазалась даже после ужина.
— Галина Петровна, вы же понимаете, что эти дольщики сами виноваты, — Максим потирает переносицу. — Кто им велел покупать квартиры у непроверенных застройщиков?
— Максим, — мама говорит ровно, — а кто должен был их проверять? Мэрия? Или ты считаешь, что люди сами должны нанимать детективов перед каждой покупкой?
Сейчас начнётся. Я знаю этот тон мужа. Поправляю обручальное кольцо — оно вдруг стало тесным.
— Вы всегда умничаете! — голос Максима становится громче. — Всегда всех учите! А сами что? Всю жизнь в газете просидели, людей настраиваете против властей!
Я оборачиваюсь. Мама смотрит на Максима спокойно, без тени раздражения. Только пальцы чуть сжались.
— Максим, я...
— НЕ МАКСИМ! — он резко встаёт, стул с грохотом отъезжает назад. — Я не хочу больше этого слушать! Убери свою уродливую мать с глаз моих!
Тишина. Звенящая, как будто кто-то ударил по хрустальному бокалу.
Мама медленно встаёт. Лицо бледное, но спина всё такая же прямая. Красные губы сжаты в тонкую линию.
— Аня, — говорит она тихо, — спасибо за ужин.
Максим хлопает дверью так, что дребезжат стёкла в серванте. В прихожей грохот — надевает ботинки. Хлоп входной двери. Тишина.
Мама идёт за своим пальто.
— Мам, — я хватаю её за руку, — не уходи. Он не хотел...
— Хотел, — мама целует меня в лоб. — Всё хорошо, дочка.
Она уходит. А я стою на кухне и чувствую, как что-то ломается внутри. Не сразу, не со звоном — медленно, как лёд под ногами.
Максим возвращается в час ночи. Пахнет сигаретами и пивом. Я лежу в кровати, смотрю в потолок.
— Спишь? — шепчет он.
Молчу.
— Анька, ну что ты? Я погорячился. Твоя мать... она же действительно достаёт со своими нравоучениями.
Он же извинился. Почти. Поворачиваюсь к нему спиной.
Утром завтракаем молча. Максим листает телефон, я пью кофе и думаю о том, как мама вчера собирала пальто. Как дрожали её руки, когда она застёгивала пуговицы.
— Слушай, — Максим не поднимает глаз от экрана, — а твоя мать статьи-то сама пишет или у неё есть помощники?
— Сама. А что?
— Да так, интересно.
Что-то не так. В голосе что-то новое.
— Макс, ты о чём?
Он убирает телефон, смотрит на меня. В глазах странное выражение — смесь удовольствия и тревоги.
— Аня, ну-ка посмотри на это.
Подаёт мне телефон. На экране — сайт нашей газеты. Первая полоса. Огромная фотография Максима — он выходит из офиса автосалона, рядом дорогая машина. Заголовок: «Откуда у менеджера средней руки деньги на премиум-класс?»
Сердце проваливается в желудок.
— Это... как?
— А вот как! — Максим встаёт, снова потирает переносицу. — Твоя драгоценная мамочка решила мне отомстить! За вчерашнее!
Я читаю статью. Мама действительно покопалась. Здесь и справка о зарплатах в автосалоне, и фотографии машин Максима за последние три года, и интервью с соседями, которые рассказывают про его «загадочный образ жизни».
Боже мой. Мама не просто обиделась. Мама объявила войну.
— Аня, ты понимаешь, что это значит? — Максим ходит по кухне, как зверь в клетке. — Меня завтра вызовут к директору! Начнут проверять! А проверять нечего — я честно работаю!
— Макс, успокойся...
— КАК УСПОКОИТЬСЯ?! — он поворачивается ко мне. — Твоя мать решила меня уничтожить! Из-за одной глупой фразы!
Одной глупой фразы. «Убери свою уродливую мать с глаз моих.» Я вдруг ясно представляю, как мама сидела вчера в редакции до утра, собирала материал. Как искала фотографии, проверяла факты. Красная помада на губах, прямая спина.
— Максим, — говорю я медленно, — а ты помнишь, что ты вчера сказал?
— Что я сказал? Ну погорячился немного...
— Ты назвал мою мать уродливой.
Он замирает. Смотрит на меня так, будто я говорю на китайском.
— И что? Ну сказал. В сердцах. Твоя мать же умная женщина, она поймёт...
А вот тут он ошибся.
— Моя мать — главный редактор газеты с двадцатипятилетним стажем, — я встаю, подхожу к окну. — Она знает половину города. Бизнесменов, чиновников, простых людей. И ты думаешь, она просто забудет, как ты её унизил?
— Аня, при чём тут это? Это же семейные дела!
— Для тебя — семейные. Для неё — нет. Ты же сам сказал: убери с глаз. Вот она и убралась. А теперь работает.
Максим садится на стул, кладёт голову на руки.
— Что мне теперь делать? На работе засмеют. Директор точно устроит разбор полёта. Я же не виноват, что могу себе позволить хорошую машину! Кредит, понимаешь? Обычный кредит!
Он правда не понимает. Я смотрю на мужа и вижу его как будто впервые. Вот он сидит, потирает переносицу, жалуется. А вчера стоял и орал на пожилую женщину. На мою маму.
— Макс, а ты не подумал извиниться?
— Перед кем? Перед твоей матерью? После такого?
— Да. После такого.
Он поднимает голову, смотрит на меня недоуменно.
— Аня, ты что, на её стороне?
А вот это хороший вопрос.
Я поправляю кольцо на пальце. Оно вдруг стало свободным.
— Знаешь, Макс, а может, мама права.
— В чём права?
— В том, что ты хам.
Тишина. Максим открывает рот, закрывает. Снова открывает.
— Я... что? Аня, ты о чём?
— О том, что ты позволяешь себе кричать на пожилую женщину. На мою мать. В моём доме.
— Да она сама начала! Со своими нравоучениями!
— Мама высказала своё мнение о социальной проблеме. Ты обозвал её уродливой и выгнал из дома. Чувствуешь разницу?
Господи, как же хорошо это говорить вслух.
Максим встаёт, начинает расхаживать по кухне.
— Не понимаю, что на тебя нашло. Твоя мать настроила тебя против меня!
— Мама ничего мне не говорила. Я сама всё видела.
— Что видела?
— Как ты её унижал. Не вчера — постоянно. Эти твои взгляды, когда она говорит о работе. Эти реплики про «левацкую ерунду». Ты относишься к ней как к дурочке.
— Аня, она же действительно...
— ОНА ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР! — я кричу и удивляюсь собственному голосу. — У неё две награды от Союза журналистов! Её статьи читают тысячи людей! А ты кто? Менеджер средней руки, как она написала!
Вот теперь я всё сказала.
Максим стоит и смотрит на меня широко открытыми глазами. Потом медленно садится.
— Аня, — говорит он тихо, — ты что, хочешь развестись?
Хочу ли я развестись?
Я смотрю на него и вижу мужчину, который за пять лет ни разу не извинился перед моей мамой за грубость. Который считает нормальным обозвать пожилую женщину уродливой. Который до сих пор не понимает, что был неправ.
— Не знаю, — говорю честно. — Пока не знаю.
— А что мне делать с этой статьёй?
И опять о себе.
— Позвони маме. Извинись. Публично. В той же газете.
— Что?!
— Дай интервью. Скажи, что погорячился, что уважаешь Галину Петровну как журналиста и как человека. Что был неправ.
— Аня, ты с ума сошла! Я не буду...
— Тогда придётся разбираться самому. А мне — думать о нашем браке.
Максим замолкает. Долго смотрит в пол, потирает переносицу.
— А если я извинюсь... мы будем жить как раньше?
Как раньше. Когда я молчу, а он хамит маме. Когда я делаю вид, что не замечаю его пренебрежения к людям. Когда я поправляю кольцо и глотаю обиду.
— Нет, — говорю я. — Как раньше не будет.
— А как будет?
— Лучше. Или никак.
Максим кивает. Встаёт, идёт к двери.
— Мне нужно подумать.
— Конечно. Только помни — у мамы завтра выходит вторая статья. Про твои командировки в прошлом году.
Он замирает в дверях.
— Откуда ты знаешь?
— Она мне звонила час назад. Спросила, не хочу ли я дать комментарий. Как жена.
— И что ты сказала?
— Что пока думаю.
Он ушёл. А я сижу на кухне и понимаю: мама не просто мстит. Мама показывает мне, кто мой муж на самом деле. И что я могу.
Через час звонит телефон.
— Анечка, — голос мамы спокойный, — как дела?
— Нормально, мам. Максим прочитал статью.
— Ну и как?
— Возмущается. Говорит, что ты мстишь.
— А ты как думаешь?
Пауза. Я смотрю в окно, где гуляют соседские дети.
— Думаю, что ты работаешь.
Мама смеётся — впервые за сутки.
— Умница. А ещё я думаю, что ты наконец заговорила.
— Да. Заговорила.
— И как ощущения?
Как ощущения? Странные. Будто сняли тесную обувь после долгой дороги.
— Хорошие, мам. Очень хорошие.
— Вот и отлично. А теперь слушай. У меня есть ещё материал на твоего Максима. Но публиковать его или нет — решать тебе.
— Какой материал?
— Его коллеги рассказали интересные вещи. Про то, как он общается с клиентами. Особенно с женщинами. И про его... дополнительные доходы.
Сердце ёкает.
— Мам, а это правда?
— А ты как думаешь?
Я думаю о том, как Максим иногда задерживается на работе. О дорогих подарках, которые он объясняет премиями. О том, как он краснел, когда я спросила про новые часы.
— Мам, если это правда... то я совсем его не знаю.
— Анечка, я не хочу разрушать твой брак. Но ты имеешь право знать, с кем живёшь.
— А если я скажу — не публикуй?
— Не опубликую. Это твоя жизнь.
Моя жизнь. Когда я в последний раз думала о ней как о своей?
— Дай мне время, мам.
— Конечно. До завтра к вечеру. Номер уже в вёрстке.
Вечером Максим возвращается с двумя пакетами продуктов и букетом цветов.
— Аня, прости, — говорит он, не снимая куртки. — Я всё понял. Буду исправляться.
Цветы красивые. Белые розы.
— Макс, садись. Нам нужно поговорить.
Он садится за стол, кладёт руки перед собой. Как примерный ученик.
— Слушай, я думал весь день. Ты права — я был груб с твоей матерью. Позвоню ей, извинюсь.
— И всё?
— А что ещё? Начнём жить дружно. Я буду уважать Галину Петровну...
— Максим, — перебиваю я, — расскажи мне про свою работу.
Он моргает.
— О чём именно?
— Про доходы. Про то, откуда деньги на машину, часы, на эти цветы.
— Аня, мы же говорили...
— Говорили. А теперь я хочу правду.
Долгая пауза. Максим потирает переносицу — уже не злость, страх.
— У меня есть... дополнительный заработок.
— Какой?
— Я помогаю клиентам с документами. Ускоряю процедуры. За отдельную плату.
Взятки, значит.
— Это незаконно?
— Формально... да. Но все так делают! Это же не воровство!
— А ещё что?
— Что ещё?
— Максим, не ври мне. Мама знает про твои встречи с клиентками. Про то, что ты предлагаешь им скидки за... особые услуги.
Его лицо становится белым.
— Это... Аня, это не то, что ты думаешь...
— А что это?
— Просто... иногда клиентки благодарны. За хорошее обслуживание. И...
— И ты пользуешься этим.
— Я не изменяю тебе! Клянусь! Просто... ну, иногда...
Всё. Хватит.
Я встаю, иду к телефону. Набираю мамин номер.
— Мам? Это я. Публикуй всё, что у тебя есть.
— Аня! — Максим вскакивает. — Подожди! Мы можем решить это по-семейному!
Мама в трубке молчит секунду.
— Анечка, ты уверена?
— Уверена. И ещё, мам... можно я к тебе приеду? На несколько дней.
— Конечно, дочка. Когда?
— Сейчас.
Максим хватает меня за руку.
— Аня, не делай глупостей! Из-за какой-то статьи разрушать семью!
Из-за статьи? Я смотрю на него и вижу человека, который до сих пор не понимает. Который думает, что дело в мести и публикациях.
— Максим, дело не в статье, — говорю спокойно. — Дело в том, что ты лжёшь. И хамишь. И считаешь это нормальным.
— Я изменюсь!
— Поздно. Нужно было измениться пять лет назад. Когда впервые нагрубил моей маме.
Я иду в спальню, достаю сумку. Складываю вещи на несколько дней. Максим ходит за мной, говорит что-то про прощение и новое начало. А я думаю о том, как легко снимать кольцо с пальца.
Оно и правда стало свободным.
— Аня, я буду звонить...
— Не звони, — кладу кольцо на комод. — Пока я не решу, что делать дальше.
— А как же наш дом? Семья?
Наш дом. Где моя мама была гостьей, которую можно выгнать. Где я пять лет молчала и поправляла кольцо на пальце.
— Дом останется тебе. А семьи у нас никогда не было.
Выхожу на улицу с сумкой в руке. Вечер тёплый, где-то играют дети. Звоню маме.
— Я уже выхожу из подъезда.
— Жду тебя, дочка. И знаешь что? Я горжусь тобой.
Горжусь. Когда мама в последний раз говорила мне это?
— Мам, а ты не жалеешь? Что устроила всю эту историю?
— Анечка, я не устроила историю. Я просто сделала так, чтобы правда стала видна. А что с ней делать — решаешь ты.
Правда стала видна. И теперь я знаю, что мой муж — мелкий взяточник и хам. Что он унижает людей и считает это нормальным. И что я могу жить по-другому.
— Мам, а можно я у тебя пожгу недельку? Пока не найду квартиру.
— Можно и месяц, и два. Сколько нужно.
А вот теперь хорошо. Иду по вечерней улице, несу сумку, и чувствую себя как будто освободившейся из тюрьмы. Где-то сзади остался дом, где я поправляла кольцо и глотала обиду. А впереди — мамина квартира с красивыми книгами и фотографиями на стенах. Где меня никто не назовёт дурочкой за мнение о социальных проблемах.
Завтра выйдет вторая статья. Максим, наверное, потеряет работу. Возможно, будет суд. А послезавтра я пойду к юристу — узнавать про развод.
И знаешь что? Впервые за пять лет мне не страшно.
Мамин дом — в десяти минутах ходьбы. На первом этаже горит свет — она ждёт меня. Наверное, заварила чай и достала печенье. Мы будем сидеть на кухне, разговаривать, и она расскажет мне про завтрашний номер газеты.
А я расскажу ей, как сняла кольцо.
И как хорошо дышится без него.
