Здравствуй, милый человек. Присаживайся на лавочку, отдохни с дороги. Самоварчик я уже поставила, щас закипит. Меня Агафьей звать, Агафья Степановна, но все уже давно просто бабушка Агафья. Живу я здесь одна, в этом старом доме, что еще мои родители строили. Дети-внуки в городе, зовут к себе, а я не могу. Как я дом брошу? Как оставлю свое хозяйство? Это ж не просто стены да огород. Это вся моя жизнь, вся память, да и наука целая, скажу я тебе. Не простая это наука – дом вести. Теперь-то все в магазинах покупают, а раньше весь этот дом – он жил, дышал, кормил и лечил сам себя. Я тебе расскажу, как это было, да и как кое-что еще осталось. И не торопись, времени у нас много, пока чай настаивается.
Начну с самого сердца дома – с русской печи. Не та она теперь, конечно, что при мамке моей была. Ту топили по-черному, дым прямо в избе стоял, но зато какая благодать была после! Все щели в бревнах закупоривало смолой, и дом стоял, не гнил. А уж как печь лечила! Лежишь на теплых кирпичах, прогреваешь косточки – и любая хворь уходит. Сейчас печь современная, с трубой, но суть-то та же. В ней и щи томлю, и хлеб пеку, и груши сушу. Знаешь, почему в печи все такое вкусное? Потому что огонь живой, он не как газовая конфорка – ровненько да скучно. Он дышит. Жар идет со всех сторон, не жарит, а ласкает, обнимает пищу. Картошка в золе – это же отдельная песня. Корочка хрустящая, а внутри – пар, духовитый такой. Ты такую в микроволновке не сделаешь, там души нет.
А хлеб... Я до сих пор свою закваску держу. Ей, поди, лет пятьдесят, а то и больше. Не дрожжи магазинные, а живое тесто, которое из воздуха, из муки, из рук твоих питается. Закваску эту мама мне дала, а ей – ее мама. Хранится она в крынке в чулане прохладном. Перед выпечкой я ее кормлю: мукой ржаной, теплой водичкой, размешаю, поговорю с ней. Она пузырится, дышит, пахнет – пахнет, знаешь, как настоящая жизнь, немножко кисло, немножко хлебно. И вот из этой закваски, из муки, что с соседнего поля, из воды из колодца и рождается каравай. Он в печи поднимается, трещит корочкой, и весь дом наполняется таким запахом, что кажется, это не просто еда пахнет, а само благополучие, сама надежда. Покупают сейчас хлеб в пачках, красивый, ровный, а съел – и через час снова есть хочется. А мой хлеб – кусок съел с молоком, и до вечера сыт, и сила в тебе есть. А знаешь, какой секрет? Муку я всегда просеиваю через сито, не для чистоты даже, а чтобы она воздухом напиталась. Тесто тогда легче поднимается. И замешиваю всегда в одной и той же деже, деревянной, от нее тепло идет особенное.
Огород у меня – это не грядки, а целая аптека и кладовая. Я тебе про одну картошку расскажу. Сажаю я ее не просто так, в землю тыкая. Раньше, бывало, целый мешок сажаешь, а урожай – еле на зиму хватает. А знаешь, что я приметила? Картошка любит компанию. Я теперь с ней бобы сажаю. Они, бобы-то, азот из воздуха в землю отдают, картошке питание. И колорадский жук меньше садится, ему, видать, смешанный запах не нравится. А по краям грядки – календулу. Цветы красивые, а для картошки – защита от всякой нематоды, это такая вредная букашка в земле. Вот и получается у меня все само за себя работает: одно другое защищает, другое третье кормит. А после уборки картошки я на то же место горчицу сею. Она землю лечит, болезни из нее вытягивает, а потом я ее в землю запахиваю, она как удобрение идет. Это все не я придумала, это у нас в деревне старые люди так делали, от них я и переняла.
А еще у меня тут уголок забытых трав есть. Не забытых мной, а людьми. Люди сейчас про подорожник да крапиву только и знают. А ты слышал про сныть? Считают ее сорняком лютым, огородным захватчиком. А это первая весенняя еда, от авитаминоза спасение. В щи молодую сныть добавь – вкус непередаваемый, свежий, весенний. Или вот мокрица, звездчатка. Она по сырым местам стелется. Куры от нее несутся лучше, а человеку – суставы лечит, в салате ее можно. Я из нее мазь делаю на гусином жиру, от боли в костях. Все сорняки да сорняки... А это наши соседи по земле, они тут жили всегда, до нас. Им тоже место надо. Я и лопух не всюду выпалываю. Корень лопуха – сила огромная, чистит кровь. А листом больной сустав обернешь – легчает. А есть еще трава таволга, или лабазник. Растет у меня у забора. Чай из нее – от простуды лучше любого лекарства. Цветки сушу, зимой заваряю, запах медовый на всю избу стоит.
Живности сейчас мало держу, курочек несколько, кошку Мурку. А раньше... Раньше был и поросенок, и гуси, и корова Зорька. С коровой-то отдельная история. Это же член семьи был. Ее надо было не просто доить, а чувствовать. У нее характер был, как у человека. Бывало, обидится на что – удои падают. Придешь в хлев, поговоришь с ней, пожуришь ласково, шею почешешь – она мычит, мордой тебя в бок тычет, и молоко опять прибывает. И молоко было не такое, как теперь. Настоящее, парное, из-под своей коровы. Постоит ночь в крынке в погребе – и сверху слой сливок в палец толщиной. Эти сливки ложкой есть – объедение. А из сквашенного молока, простокваши, мы масло сбивали в маслобойке деревянной. Это был труд, но какой приятный! Стук-грохот на всю деревню, а потом появляется этот желтый, пахучий ком счастья. А пахло в хлеву, знаешь, как? Не навозом, как думают горожане, а сеном, теплым молоком и чем-то таким... земляным, добрым. Это запах сытости и покоя.
И ведь все шло в дело, ничего не пропадало. Это сейчас культ какой-то – ноль отходов называют, по-ихнему. А для нас это была просто жизнь. Одежда перешивалась, из старого пальто – одеяло стеганое. Из костей варили холодец и бульон для собак. Даже зола из печи – и та на огород, удобрение. Мыло варили из жира да щелока из печной золы. Пахло оно, конечно, не как магазинное, зато руки после него чистые были и не сохли. Помню, как мать учила: «Агашка, смотри, хозяйство – оно круглое. Все из него выходит и все в него возвращается. Разорвешь круг – начнутся утраты». Вот мы и не рвали. Стеклышки цветные от разбитой чашки в окно вставляли, для красоты. Из лоскутов коврики ткали. Из бересты туеса плели, в них соль не сыреет и мука не портится. Каждая вещь имела свою судьбу, долгую и нужную.
Вот и получается, что дом – это не склад вещей. Это живой организм. Полы тут не просто так моются. Раньше их песком терли с крапивой, для чистоты и крепости. Потом отваром пихты мыли – для запаха и от моли. Каждая вещь на своем месте лежит не потому, что я педантичная, а потому что так удобно. Серп висит у порога в сени – вышел, сорняк у крыльца срезал. Пучок мяты – у кровати, чтобы сон был спокойный. Луковая шелуха – в мешочке у печи, для краски, чтобы яйца на Пасху красить или холсты подкрашивать. А в углу, за иконой, всегда пучок полыни да зверобоя висит – от дурного глаза да для благодати в доме.
А погреб у меня – отдельная гордость. Не подвал сырой, а настоящий глубокий погреб, выкопанный еще дедом. Там всегда одна температура и зимой и летом. Как его правильно сделать, знали только старики. Надо было место сухое выбрать, подальше от грунтовых вод, стены не просто земляные, а глиной обмазать да кирпичом укрепить. Полки там из липы, от нее запах приятный и грибок не заводится. Там и кадки с солеными огурцами, и банки с вареньем, и мешки с луком, и картошка в закромах. Картошка лежит до нового урожая, не гниет, потому что пересыпана сухой полынью. И яблоки зимние, антоновка, завернутые в бумагу, пахнут там до самой весны. Зайдешь в погреб – и дышится по-другому, воздух там густой, прохладный, пахнет землей, соленьями и покоем.
Рассказать тебе про воду? Колодец у нас на шести кольцах, глубина приличная. Вода в нем не простая, из подземной жилки бьет. Летом студеная, а зимой пар от нее идет, теплая. Никогда не пересыхал, даже в самые засушливые годы. И вкус у нее особенный, сладковатый. Чай на этой воде – это совсем другой чай. И тесто на ней лучше встает. Говорят, в каждой местности вода своя, с разными солями. Вот и наша вода – она наша, родная, к ней привыкли и люди, и земля. Огород поливаешь этой водой – и растет все по-другому, как будто родное. А еще помню, как зимой из колодца пар валил, и мы, ребятишки, смотрели, как он на морозе инеем оседает на бороду деду, который воду таскал. Картина, будто из сказки.
А знаешь, что самое главное в доме? Тишина. Не та тишина, когда ничего нет, а та, когда все есть. Сидишь вечером на завалинке, печь потрескивает за стеной, куры в сарае устроились, травы в огороде пахнут, земля тепло отдает. И слышишь, как живет твое маленькое царство. Слышишь, как сова ухает в дальнем лесу, как мышь под полом скребется, как ветер в трубе поет свою нехитрую песню. И чувствуешь себя не одинокой старухой, а частью этого круга. Частью того самого, что из печи начинается, в огород уходит и с урожаем обратно возвращается. Это чувство связи, оно дорогого стоит. Оно от одиночества спасает лучше любой толпы.
Дети говорят: «Бабушка, да что ты тут одна мучаешься? Телевизор купим, стиральную машинку, газ проведем». А я им отвечаю: «Не мучаюсь я, живу. А техника... Она грохочет, мигает, души дома не слышно за ней». Газ – это, конечно, удобно, плиту включил – и все. Но нет в этом души, нет того ожидания, когда дрова разгораются, нет запаха горящего дерева. Стиральная машинка – тоже дело хорошее, руки бережет. Но белье, постиранное вручную в корыте на улице, да на солнышке высушенное, оно пахнет солнцем и ветром, а не кондиционером. Это разные вещи. Я не против прогресса, просто мне моего мира жалко. Он хрупкий, его легко разрушить одним неловким движением, одной новой вещью, которая в этот круг не вписывается.
Я тут не хозяйка, я... смотритель. Я этот круг берегу. Пока он цел – жив и дом, и я в нем. И знания эти, маленькие, житейские, они со мной. Как правильно сено в стог метать, чтобы не прело. Как по приметам погоду предсказать. Как по крику петуха время ночи определить. Как поставить забор, чтобы не повело от влаги. Это все не в интернете написано, это в опыте, в памяти рук и глаз. Вот я смотрю на тучи – и знаю, будет дождь или нет. По поведению ласточек, по тому, как лист на осине дрожит. Это моя настоящая наука, непридуманная.
И ведь что интересно? Чем дольше живу, тем больше понимаю, что все новое – это хорошо забытое старое. Вот сейчас модно говорить про экологию, про чистые продукты, про жизнь в гармонии с природой. А для нас это никогда и не прекращалось. Мы так и жили, по умолчанию. Не потому что модно, а потому что иначе нельзя, не выжить. И сейчас, когда ко мне городские гости приезжают, племянники всякие, они смотрят на мой огород, на печь, на крынки с молоком, как на диковинку. А для меня это обычный день. Они воздухом здесь дышат и говорят: «Как тут хорошо пахнет!». А это пахнет жизнь. Простая, настоящая, без примесей.
Самовар, гляди, давно пошумел, чай готов. Пойдем-ка чайку попьем. С травами, с медом своим, с вареньем из тех яблок, что на старом дереве у забора растут. Дереву тому, кстати, тоже лет семьдесят, еще отцу моему в детстве посажено. И каждый год оно плодоносит. Потому что корни глубоко ушли, потому что земля здесь живая. И ухаживаю я за ним не как за деревом, а как за старым другом. Весной ствол известкой побелишь, от вредителей, осенью листву под него же вернешь, на корм. Он мне яблоки, я ему заботу. Вот и все мое хозяйство. Просто и сложно одновременно. Как сама жизнь. И пока руки поднимаются, ноги ходят, я буду этот круг беречь. А потом... потом, может, кто-нибудь придет на мое место. Услышит тишину этого дома, почувствует вкус настоящего хлеба, и захочет продолжить. А нет... так и быть. Земля все равно свое возьмет, но пока я тут – все будет как надо.