Ключ в замке повернулся предательски громко, но этот скрежет потонул в звуках, доносившихся из гостиной. Я стояла в прихожей, сжимая в руке мокрый зонт, с которого на бежевый паркет стекала грязная московская осень. Голова раскалывалась. Мигрень, из-за которой мне пришлось уйти с совещания совета директоров на три часа раньше, пульсировала в висках раскаленным гвоздем. Но то, что я услышала, заставило меня забыть о боли.
Смех. Такой знакомый, переливчатый, с легкой хрипотцой, который я слышала с самого детства. Смех моей младшей сестры Людочки. И низкое, бархатное ворчание моего мужа Сергея — тот самый тембр, который он включал, когда хотел казаться значительным и желанным.
Я не стала кричать «Я дома!». Какое-то шестое чувство, которое мы годами глушим логикой и доверием, приказало мне быть тише мыши. Я сняла туфли, оставшись в одних чулках, и бесшумно прошла по коридору. Дверь в гостиную была приоткрыта.
Картина, представшая передо мной, была настолько банальной, что казалась пошлой постановкой дешевого сериала. Мой муж, мой Сергей, с которым мы прожили двадцать семь лет, сидел в глубоком кресле. У него на коленях, обхватив его шею руками сидела Люда.
Они целовались. Не просто чмокали друг друга в щечку по-родственному. Это был жадный, тягучий поцелуй, от которого запотевают окна. Рука Сергея, моего «интеллигентного» архитектора, уверенно сжимала бедро моей сестры, ползая вверх-вниз по ткани юбки, которую, к слову, подарила ей я на прошлый день рождения.
— Сережка, ну тише ты, — хихикнула Люда, отрываясь от его губ, чтобы перевести дыхание. — А вдруг Ленка вернется? Она же, как цербер, всё контролирует.
— Не вернется, — промурлыкал Сергей, снова потянувшись к её шее. — У неё сегодня квартальный отчет. Она там всех грызет, зарабатывает нам на красивую жизнь. Пусть работает, лошадка. А мы с тобой пока... отдохнем.
В этот момент во мне что-то умерло. Не любовь, нет. Любовь, наверное, испарилась еще раньше, превратившись в привычку, уважение и общую ипотеку за загородный дом. Умерло доверие. Умерло ощущение тыла. Осталась только звенящая, ледяная пустота и нарастающая ярость — холодная, расчетливая ярость женщины, которая слишком долго тащила на себе всё.
Я сделала шаг вперед и толкнула дверь. Она ударилась о стену с грохотом, подобным выстрелу.
— Ну здравствуйте, «лошадка» пришла, — громко и отчетливо произнесла я.
Эффект был мгновенным. Сергей дернулся так, будто его ударило током, и попытался встать, забыв, что на нем сидит шестьдесят килограмм женского веса. Люда взвизгнула, неуклюже скатилась с его колен на пол, запуталась в ногах и едва не ударилась головой о журнальный столик.
Эта сцена суетливого позора доставила мне мстительное удовольствие.
— Лена?! — Сергей был пунцовым. Его лицо, обычно такое благородно-бледное, покрылось пятнами. Рубашка выбилась из брюк, а на щеке красовался след от Людиной помады . — Ты... Ты почему так рано? Что случилось?
— Действительно, — я прошла в комнату, не сводя с них глаз, и швырнула сумку на диван. — Какая бестактность с моей стороны. Вернуться в свой собственный дом, купленный на мои деньги, и прервать такое интересное занятие.
— Лена, это не то, что ты думаешь! — Люда уже поднялась, поправляя юбку. Её глаза бегали. Она всегда была такой: нашкодит, а потом строит из себя жертву обстоятельств. — Мы просто... Сереже в глаз соринка попала, я смотрела...
— Соринка? — я рассмеялась, и этот смех прозвучал страшно даже для меня самой. — Глубоко же ты её искала, Людочка. Языком в глотке.
Чтобы понять весь ужас ситуации, нужно отмотать пленку назад. На двадцать с лишним лет.
***
Я всегда была «сильной». Старшая сестра, надежда родителей, золотая медалистка, красный диплом, свой бизнес в девяностые. Я перла как танк. Я строила сеть аптек, договаривалась с бандитами, уговаривала чиновников, не спала ночами. А Людочка... Людочка была «цветочком». Младшенькая, слабенькая, ей всегда не везло. То муж-алкоголик, то начальник-самодур, то просто «душа болит».
Кто устраивал Люду на работу? Я. Кто оплачивал её кредиты за шубы и поездки на курорты? Я. Кто сидел с её детьми, когда она искала «новое счастье»? Конечно, тетя Лена.
А Сергей... Сергей был моей отдушиной. Талантливый архитектор, непризнанный гений. Я влюбилась в его руки, в его чертежи, в его отрешенность от бренного мира. Я создала ему кокон. «Твори, дорогой, не думай о деньгах». И он творил. Раз в три года приносил какой-то проект, гонорара за который хватало на пару ужинов в ресторане. Всё остальное — дом, машины, образование сына, отдых, ремонт, еда в холодильнике — было на мне. Я стала той самой «лошадкой», о которой он так пренебрежительно отозвался минуту назад.
Я думала, мы — команда. Я — щит и меч, он — душа и уют. Я закрывала глаза на то, что он перестал дарить цветы. На то, что в постели он чаще ссылался на усталость. Я списывала всё на возраст, на кризис среднего возраста. А оказалось, кризис был у меня. Кризис слепоты.
— Лена, прекрати истерику, — голос Сергея окреп. Он, видимо, решил, что лучшая защита — это нападение. Он застегнул пуговицу на рубашке и попытался принять позу хозяина дома. — Ты ведешь себя неадекватно. Мы с Людой просто разговаривали, ну, может, немного увлеклись утешением. У неё сейчас сложный период...
— Увлеклись утешением? — я медленно подошла к бару, достала бутылку дорогого коньяка и налила себе полстакана. Руки не дрожали. — Серёжа, ты идиот или думаешь, что я идиотка? Я стояла в коридоре три минуты. Я слышала про «лошадку».
Люда, поняв, что отпираться бесполезно, вдруг изменилась в лице. Маска испуганной лани слетела, обнажив лицо завистливой, стареющей женщины.
— А хоть бы и так! — выкрикнула она, скрестив руки на груди. — Да, мы целовались! И не только целовались, если хочешь знать! Потому что он мужик, Лена! Живой мужик! А ты кто? Ты же железная леди! Ты домой приходишь и продолжаешь командовать. «Сергей, подай, Сергей, принеси». Ты его кастрировала своей опекой!
— Я его кормила, — тихо сказала я.
— Кормила! — передразнила Люда. — Куском хлеба попрекаешь? А тепла ты ему давала? Ласки? Ты же в постель ложишься с калькулятором в голове! А я... я его понимаю. Я его слушаю. Я вижу в нем мужчину, а не приложение к твоему банковскому счету!
Сергей стоял молча, опустив глаза, но я видела, как он согласно кивает. Ему было удобно. Две бабы дерутся за него, за такое «сокровище». Это льстило его самолюбию.
— Значит, ты даешь ему тепло, — я кивнула, делая глоток обжигающего напитка. — А я даю деньги. Справедливое разделение труда, не находишь? Только есть нюанс, дорогие мои.
Я поставила стакан на стол. Звук стекла о стекло прозвучал как приговор.
— Эта квартира оформлена на меня. Дарственная от мамы, плюс мой ремонт. Загородный дом — на меня. Машина, на которой ты, Сережа, возишь свою задницу в «творческую студию» — лизинг на мою фирму. Счета в банке — на мое имя. У тебя, Сережа, есть только твои гениальные чертежи и коллекция виниловых пластинок. А у тебя, Люда, — съемная однушка в Бирюлево, за которую я плачу последние полгода.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом. Сергей поднял голову, и в его глазах я увидела настоящий, животный страх. Не страх потерять любимую женщину, а страх потерять комфортную кормушку.
— Лена, ты не посмеешь, — просипел он. — Мы семья... Двадцать семь лет...
— Семья закончилась ровно в тот момент, когда ты назвал меня лошадью в разговоре с моей сестрой, — отрезала я. — Ты прав, Сережа. Я лошадь. Но лошадь, которая сбросила седоков.
— Лена, подожди! — Люда бросилась ко мне, пытаясь схватить за руку. — Ну прости, бес попутал! Мы не хотели! Это просто страсть, химия, ну пойми ты, ты же женщина! Не выгоняй нас, куда мы пойдем? У меня ребенок в институте!
— Ребенок в институте на моем обеспечении, — напомнила я. — И, кстати, племяннику я помогать продолжу. Напрямую. А вот лавочка для вас закрыта.
Я посмотрела на часы.
— У вас есть сорок минут, чтобы собрать необходимые вещи. Чемоданы в кладовой. Всё, что не успеете собрать, я завтра отправлю курьером на адрес Людиной квартиры. Или на помойку. Это как настроение будет.
— Ты шутишь... — Сергей побледнел еще сильнее. — Лена, сейчас ночь на дворе!
— У тебя есть моя сестра, — я усмехнулась. — Она тебя понимает. Она тебя «греет». Вот и идите греться к ней в Бирюлево. Там, говорят, отопление дали, тепло. А здесь теперь холодно. Здесь теперь живет только Снежная Королева и её калькулятор.
Сергей попытался надавить на жалость. Он подошел ко мне, попытался обнять, заглянуть в глаза своим фирменным взглядом побитого спаниеля.
— Ленуся, ну давай поговорим, ну срыв, ну бывает... Мы же родные люди... Ты же не выкинешь меня вот так, на улицу? Я же пропаду без тебя.
Раньше это срабатывало. Всегда. Стоило ему сделать несчастное лицо, и я таяла. Я прощала ему лень, прощала забытые годовщины, прощала эгоизм. Но сейчас передо мной стоял не любимый муж, а стареющий, обрюзгший альфонс, который только что предал меня самым гнусным образом — с моей же сестрой.
— Руки, — спокойно сказала я.
Он отдернул руки.
— Вон. Оба. Время пошло.
Следующие сорок минут я сидела на кухне, пила кофе и слушала, как они мечутся по квартире. Слышала истеричный шепот Люды: «Бери ноутбук, идиот! Где твои лекарства?». Слышала, как Сергей хлопает дверцами шкафов. Мне было больно? Да. Адски больно. Словно мне вживую вырезали кусок сердца. Но вместе с болью приходило странное, пьянящее чувство освобождения.
Я вдруг поняла, что последние десять лет я не жила. Я обслуживала. Я обслуживала их комплексы, их потребности, их лень. Я боялась остаться одна в пятьдесят, поэтому терпела рядом с собой паразита. Я боялась обидеть сестру, поэтому позволяла ей садиться мне на шею.
Когда входная дверь наконец захлопнулась за ними, в квартире воцарилась тишина.
Я вышла в прихожую. На полу валялись Людины тапочки — розовые, с пушком, которые она, видимо, забыла в спешке. Я брезгливо подцепила их двумя пальцами и выкинула в мусоропровод на лестничной клетке.
Потом подошла к зеркалу. На меня смотрела красивая, ухоженная женщина пятидесяти двух лет. Уставшая, да. С морщинками у глаз. Но в этих глазах больше не было страха.
— Ну что, лошадка, — сказала я своему отражению. — Сбросила воз? Теперь побегаем налегке.
Я достала телефон и набрала номер своего юриста.
— Алло, Михаил Маркович? Добрый вечер. Извините за поздний звонок. Мне нужно подготовить документы на развод. Да, срочно. И еще... подготовьте документы на продажу дачи. Я хочу купить домик у моря. Для себя. Только для себя.
Я положила трубку. Головная боль прошла. Я пошла в душ, чтобы смыть с себя этот день, эту грязь и эту прошлую жизнь. Завтра будет новый день. И он будет исключительно моим.
Впервые за много лет я ложилась спать в пустую постель, и эта пустота не пугала. Она обещала свободу. Свободу жить, а не служить. И это было чертовски приятное чувство.
В тишине квартиры раздался звук уведомления на телефоне. Это было сообщение от Сергея: «Лен, нам негде ночевать, Люда забыла на комоде ключи от её квартиры, а запасные у хозяйки. Переведи хоть тысяч пять на гостиницу, будь человеком».
Я посмотрела на экран, усмехнулась и нажала кнопку «Заблокировать». Затем зашла в контакт «Сестра» и сделала то же самое.
Я выключила свет и закрыла глаза. Завтра я пожалуй, заведу собаку. Верную. Настоящую.
А они... пусть греют друг друга. Зима обещает быть холодной.