У котов с бумагами сложные отношения.
С одной стороны, любой уважающий себя кот обязан хотя бы раз в день:
— сесть на важный договор;
— улечься на диплом;
— пожевать уголок налогового уведомления;
— и посидеть в коробке из-под бытовой техники, как в троне.
С другой — иногда бумага в доме становится не просто «шуршащей штукой», а таким концентратом боли, что даже у кота усы вянут. И вот тогда начинается то, что люди называют мистикой, а я, как ветеринар, называю: «кошачий спецназ по утилизации токсичных предметов».
В тот день в кабинет зашла женщина с лицом «я держусь на силе воли и кофе, но это ненадолго».
Лет сорок, аккуратная стрижка, неброский макияж, пальто «из тех, что не жалко, но всё равно жалко». В руках — переноска. Переноска дёргалась, как будто внутри шёл стихийный митинг.
— Здравствуйте, — сказала она, и у неё чуть дрогнул голос. — Вы Пётр?
— Он самый, — кивнул я. — А вы и тот, кто митингует?
— Я Анна, — представилась она. — А это… Федя.
В этот момент дверь переноски распахнулась — Анна не успела до конца её закрыть — и на стол, как снаряд, вылетел крупный полосатый кот.
Такие обычно занимают минимум полкровати и максимум внимания.
Кот осмотрел кабинет, как инспектор: по столу, по клавиатуре, по моему халату. Глаза — жёлтые, внимательные, хвост трубой, морда — с лёгким выражением недовольства жизнью.
— Фёдор, — поправила Анна. — Когда он не псих.
Фёдор, услышав полную форму имени, презрительно повернулся к нам спиной и сел. Типичный взрослый мужчина.
— Рассказывайте, что случилось, — попросил я, пока кот знакомился с моим стетоскопом.
Анна глубоко вздохнула:
— Вы мне только… ну… скажите честно, я не сумасшедшая?
Я вздохнул в ответ:
— Обычно, если человек задаёт этот вопрос, то уже половина успеха. Сумасшедшие редко сомневаются.
Она даже улыбнулась краем губ.
— У нас кот… — начала она и запнулась, подбирая слова, — каждый день рвёт одно и то же письмо.
Я моргнул:
— Прямо одно и то же? Не всё подряд с радостью, а выборочно?
— Да! — с облегчением подхватила Анна. — Остальные бумаги его вообще не интересуют. Налоги, реклама, журнал — пожалуйста, лежат. А это… как только видит — бросается, хватает зубами, тащит под диван и раздирает в клочья.
Фёдор в этот момент зевнул и аккуратно лапой столкнул с края стола пластиковую крышечку. Просто, чтобы подтвердить репутацию.
— Сколько ему лет? — спросил я, переходя к стандартному опросу.
— Шесть, — ответила Анна. — С трёх месяцев со мной. До этого никогда такого не было. Ну, разве что ёлочные игрушки в молодости, да провода пару раз.
— Кастрирован?
— Да, в год.
— Ест, пьёт, в туалет ходит нормально?
— Да, по физике всё хорошо.
Я осмотрел Фёдора по всем правилам: сердце стучит как надо, лёгкие дышат, зубы — крепкие, живот мягкий, шерсть блестит. Кот был абсолютно здоров и слегка возмущён тем, что его трогают без согласования.
— По здоровью придраться не к чему, — сказал я. — Тогда расскажите про письмо. Откуда оно, что в нём, почему вы его вообще храните, если кот каждый день устраивает с ним побоище?
Анна отвела взгляд:
— Оно важно, — выдавила она. — Я не могу его выбросить.
— Коммуналка? Банк? Суд?
— Почти, — горько усмехнулась она. — Мама.
Фёдор дёрнул ухом. Я мысленно тоже.
— Мама прислала мне письмо, — начала Анна медленно, как будто слова приходилось вытаскивать клещами. — Настоящее, на бумаге. Мы обычно сейчас по мессенджерам общаемся — ну, как «общаемся»… Она пишет монологи, я читаю.
Она усмехнулась безрадостно.
— А тут решила «по-старинке» — купила конверт, марку, всё как в детстве. Письмо пришло… полгода назад.
— И кот с того момента его терроризирует?
— Да, — кивнула она. — Первый раз, когда я его открыла и начала читать, он запрыгнул на стол, прошёлся, лёг прямо на лист. Я отодвинула, он опять. Тогда я рассердилась, забрала письмо, ушла с ним в комнату, села на кровать дочитывать.
Она вдохнула поглубже:
— Читала… ну, вы понимаете. Там всё как обычно: «ты неблагодарная», «мы с отцом тебе жизнь отдали», «квартиру хочешь отобрать у родного брата»… И вот всё это, знаете, с теми словами, которые застревают в горле.
Я кивнул. Знал.
— И я, — продолжала Анна, — в какой-то момент поняла, что ничего не вижу. Просто сижу с этим листком и плачу. Федя залез на кровать, лёг рядом, упёрся лбом мне в плечо. Я его глажу, на письмо капают слёзы.
Она попыталась улыбнуться:
— Романтика.
Фёдор, услышав своё имя, подошёл поближе и, для приличия, толкнул моей ручкой.
— Потом я это письмо сложила, убрала в книжку, — продолжила Анна. — Ну как мы делаем: больно, но выбросить не можем. Надо же «перечитать потом, когда успокоюсь».
— Святое дело, — вздохнул я. — Хранить у себя в доме концентрат чувства вины в бумажном виде.
Она даже фыркнула.
— А через день, — сказала Анна, — прихожу с работы, а на полу в комнате — конфетти. И Федя такой сидит посреди, как в снегу.
Она показала руками:
— Маленькие белые клочки. Я сначала даже не поняла. А потом смотрю — корешок от письма. Он книжку с полки скинул, достал, бумагу — в клочки.
— И вы…
— И я… — она устало пожала плечами. — Я собрала кусочки, как дура. Склеила часть скотчем. Положила в другую книжку.
Фёдор выразительно посмотрел в окно. Я почти видел, как он тогда думал: «ну вы серьёзно?»
— И так каждый раз, — продолжала Анна. — Стоит мне… ну, накрыть себя. Открыть шкаф, достать это письмо, начать его листать — он приходит, вскочит на стол или на кровать, сначала пытается лечь сверху, как раньше. Если я отодвигаю — шипит, хватает зубами, уносит под диван.
— И рвёт.
— Да! — всплеснула руками Анна. — Прямо истерика. Никакие другие бумаги его не интересуют. Счета из банка — пожалуйста. Реклама микрозаймов — ноль. А это — как враг народа.
Она посмотрела на меня так, будто очень боялась услышать диагноз: «у вас кот порченый».
Я посмотрел на Фёдора. Он в это время устроился на подоконнике и тщательно мыл лапу, но ухом слушал каждое слово.
— Смотрите, — сказал я. — Я кота посмотрел, по анализам он, скорее всего, тоже будет в норме. Письмо он фанатично уничтожает только одно.
— Да, — кивнула Анна.
— Значит, проблема не в его мозгах, а в…
— В моих? — грустно подсказала она.
— В ваших нервах, — поправил я мягко. — И в том, как они реагируют на эту бумагу.
Я ненадолго задумался.
— Давайте так, — предложил я. — Я приеду к вам домой. Посмотрю, как он себя ведёт, где вы это письмо держите, как берёте. В клинике я вижу только «кот и женщина», дома я увижу «кот, женщина и письмо».
Анна замялась:
— Там… бардак.
— Я видал квартиры, где собака ела обои до середины стены, — напомнил я. — Бардаком вы меня не удивите.
Вечером я стоял у двери её квартиры. Обычный подъезд, пятнадцатиэтажка, на площадке пахнет супом, порошком и чьими-то носками.
Анна открыла, пропустила меня внутрь.
Квартира была как сама Анна — аккуратная и уставшая.
На полке — семейные фото: молодая Анна с длинными волосами, муж, маленькая девочка с косичками. В углу — пианино, заваленное тетрадями и каким-то хламом, который жалко выбросить.
Фёдор вышел встречать, как законный хозяин. Понюхал мою сумку, ботинки, обошёл вокруг и пошёл в комнату, время от времени косо оглядываясь: «идёшь?»
— Письмо где? — спросил я без лишних предисловий.
Анна вздохнула, как человек, которого вывели на чистую воду.
— В шкафу, — призналась она. — В книжке.
Мы пошли в спальню. Там было всё понятно: кровать, шкаф, тумбочка с кучей вещей, на стенах — нейтральные обои.
Анна открыла дверцу шкафа, потянулась к верхней полке.
И в этот момент Фёдор пришёл в движение, как будто его кнопку нажали.
Кот сначала спокойно стоял в дверях.
Но как только Анна поднялась на носки, потянулась рукой к определённой стопке книг — его глаза сузились. Он резко подскочил на кровать, оттуда — к шкафу, вытянул шею, уставился на её руку.
Анна достала с полки толстый роман, раскрыла ровно посередине. Между страниц выглянул сложенный в несколько раз лист.
Фёдор тут же, не жалея маникюра, прыгнул ближе, попытался влезть прямо туда, где лист, лапой.
— Вот, — Анна попыталась пошутить. — Работник цензуры.
Но губы у неё дрожали.
Она развернула письмо.
Я видел только общий силуэт: мелкий плотный почерк, жирные подчеркивания.
Фёдор уже лежал поперёк кровати, вытянув шею к листу, как змей.
— Можно? — спросил я, протягивая руку.
Анна чуть колебалась, потом передала мне письмо.
Я не имею права цитировать чужие тексты, но примерно содержание было такое:
«Ты эгоистка.
Ты у меня и так всё забрала.
Когда ты была маленькая, мы с отцом всем жертвовали ради тебя.
Теперь твоя очередь жертвовать ради брата.
Он мальчик, ему нужно жильё. У тебя и так всё хорошо, ты в городе, ты „устроилась“.
Квартиру, которую я на тебя оформила, надо вернуть в семью.
Оформи дарственную на брата.
Если ты этого не сделаешь — знай, я тебе никто.
Можешь больше ко мне не приезжать.
Будешь мне чужим человеком».
И так ещё на две страницы.
Без «как ты?», без «я тебя люблю», сплошной холодный шантаж чувством вины.
Я дочитал, поднял глаза.
Анна сидела на краю кровати, сжимающая руки так, что побелели пальцы.
Фёдор в этот момент сначала пытался добраться до листа, но, увидев, что я его читаю, остановился. Сел прямо напротив меня и смотрел в лицо. Не на бумагу — на меня.
Как будто спрашивал: «Ну? Дошло?»
— Вы… давно это получили? — спросил я тихо.
— Полгода назад, — ответила Анна. Голос немного хрипел. — Почти сразу после того, как отец умер. Квартира, про которую она пишет, — это его родительский дом. Он оформил её на меня. Без разговоров. Сказал только: «у брата своё, у тебя должно быть своё. Жизнь длинная».
Она криво усмехнулась:
— А мама говорит, что я его уговорила. Хотя я узнала об этом уже после похорон, у нотариуса.
Я кивнул.
— И вы…
— И я, — продолжила она, — сидела с этим письмом и думала, что я чудовище. Что они меня растили, любили, что брату действительно тяжелее. У него двое своих детей, ипотека, всё. А я — одна с дочкой.
Она замолчала.
— То есть по факту вы тоже не на яхте, — уточнил я.
— Не на яхте, — усмехнулась она. — Но у меня хоть стабильная работа и нет кредитов.
Фёдор шагнул ближе, потерся головой о её руку.
— И каждый раз, — сказала Анна, глядя куда-то мимо меня, — когда мне становилось страшно, я доставала это письмо. Как будто хотела себя ещё раз добить. Садилась, читала, плакала.
Она глотнула воздух:
— Федя сначала просто ложился рядом. Потом стал пытаться закрыть письмо собой. А когда я руками его отодвигала — переходил в атаку.
Я посмотрел на кота.
Тот слушал, как будто историю про себя: уши вперёд, глаза янтарные, хвост чуть подрагивает на кончике.
— Анна, — сказал я, — вы замечали, что вы делаете с лицом, когда это читаете?
— Плачу, — пожала она плечами.
— Не только, — мягко возразил я. — Вы, когда начали это письмо доставать, у вас сразу плечи поднялись, дыхание участилось, пальцы побелели. Запах пота поменялся.
Она удивлённо моргнула.
— Я просто…
— А кот не «просто», — сказал я. — Он это чувствует. И видит, что всегда один и тот же предмет запускает в вас этот ужас.
Я потрепал пальцами край листа.
— Для него это не «важное мамино письмо». Это штука, которая каждый раз делает вам плохо.
Анна молчала.
Фёдор подошёл и ткнулся носом в лист. Потом неожиданно не стал его грызть — просто сел рядом, как часовой.
— Знаете, кого он защищает? — спросил я.
— От кого? — автоматически ответила Анна.
— Вас, — сказал я. — От вас же самих.
Она скептически хмыкнула:
— Кот-психотерапевт.
— А почему нет? — пожал я плечами. — Вы же вместо того, чтобы отнести это письмо юристу и спросить: «а что это вообще значит», сделали что?
Она опустила глаза:
— Спрятала в книжку. И достаю мучить себя.
— Вот, — кивнул я. — Кот видит только вторую часть: «достала — запах страха — слёзы — руки трясутся». Он не знает, что такое завещание и дарственная. Он знает только: «мой человек страдает от этого белого шуршащего».
Я улыбнулся:
— Представьте себе, что у вашего ребёнка каждый раз при виде конкретной игрушки начинается истерика. Вы бы её держали на полке и периодически: «ну-ка давай ещё поплачем»?
Анна покраснела:
— Нет, конечно. Выбросила бы.
— Вот, — кивнул я. — А тут вы делаете ровно это — только с собой.
Фёдор, услышив слово «выбросила», оживился.
— Что мне… — Анна запуталась в словах, — что мне делать?
— Я не адвокат, — честно сказал я. — Но как человек, который много видел похожих историй, скажу простую вещь: бумагу можно отсканировать и отнести людям, которые за это берут деньги и нервы. Психологу, юристу, нотариусу. Коту это не нужно.
Она вздохнула:
— Мама же обидится, если я не…
— Мама уже обиделась заранее, — аккуратно перебил я. — И прописала это в двух страницах.
Я не любил вмешиваться в чужие семейные войны, но тут меня кот имел полное право использовать как орудие.
— У вас сейчас выбор, — продолжил я. — Быть хорошей дочерью по её сценарию и лишиться своей безопасности. Или быть взрослым человеком со своей квартирой и своими решениями.
Анна горько усмехнулась:
— Звучит так, будто вас тоже воспитывали через чувство вины.
— Воспитывали, — сказал я. — Но у меня, к сожалению, не было кота, который бы рвал мне чужие письма.
Фёдор одобрительно махнул хвостом.
Мы сидели в этой спальне втроём: женщина, мужчина в белом халате и полосатый кот-охранник. На кровати между нами — письмо, как маленькая мина.
— Давайте по-простому, — предложил я. — Прямо сейчас сфотографируйте это письмо. Пусть будет в телефоне. Отправьте его, например, себе на почту и юристу, если знаете какого-нибудь вменяемого.
Анна послушно достала телефон, сфотографировала листы. Пальцы ещё дрожали, но уже меньше.
— А теперь, — сказал я, — сделайте то, что ваш кот пытается сделать полгода.
Она посмотрела на меня:
— Разорвать?
— Выбросить, сжечь, разорвать на тысячу кусочков — что угодно, — сказал я. — Бумага — не мама. Мама, к сожалению, останется у вас в голове. Но хотя бы материальный фетиш чувства вины перестанет жить в шкафу.
Анна подняла письмо, посмотрела на него долгим взглядом.
Фёдор напрягся, усики вперёд.
И очень медленно, по строчке, начала рвать.
Аккуратно, методично, словно по шву.
Кусочки бумаги падали на постель, как маленький снегопад.
Кот смотрел, не моргая.
Потом, когда лист превратился в конфетти, Анна вытянула ладони, на которых осталась белая россыпь, и неожиданно засмеялась — нервно, но по-настоящему.
— Я, кажется, граблю банк, — сказала она. — Только вместо денег уничтожаю…
— Кредит доверия, который вам выдали под залог вашей совести, — подсказал я.
Она кивнула.
— Можно я… — Анна повернулась к Фёдору. — Ты не против, если я добью?
Кот, словно понимая, прыгнул ближе, ткнулся мордой в бумажки и лапой отбросил часть на пол.
«Добивай, хозяйка, я свою смену отработал».
Мы пошли на кухню. Анна включила газ, достала старую металлическую миску, высыпала туда остатки письма и подожгла.
Пахло палёной бумагой и чем-то ещё — как будто в этой копоти сгорало ещё что-то невидимое.
Фёдор сидел рядом на стуле, как серьёзный мужчина, контролирующий процесс.
— Знаете, — сказала Анна, глядя на огонь, — я ведь всё это время боялась не маму. А того, что она будет права: «ты неблагодарная».
— А теперь? — спросил я.
— А теперь мне почему-то жаль не её, а себя той маленькой, — ответила она. — Которой всю жизнь объясняли, что она «должна».
Она посмотрела на Фёдора.
— А ему… — она улыбнулась, — ему спасибо.
Кот посмотрел на неё, зевнул и с достоинством отвернулся к окну.
Через месяц Анна пришла в клинику снова — уже по делу: прививка, когти подстричь.
Фёдор вошёл уверенно, залез на стол, улёгся, как будто это его личный кабинет.
— Ну что, рвём письма? — спросил я.
— Нет, — улыбнулась Анна. — Тех больше нет.
— А новые?
— Новой бумаги от мамы нет, — ответила она. — Она, конечно, звонила, устраивала спектакли, но в письмах себя не повторила. Я… с юристом посоветовалась. Оказалось, что ничего я не обязана.
Она вздохнула — но уже выравниваясь, а не ломаясь:
— Решила так: квартиру не дарю. Брата не бросаю — помогаю чем могу, но не ценой собственного дома. Маму не бросаю, но её письма больше в шкаф не кладу.
— Куда?
— В мессенджер, — усмехнулась Анна. — Откуда легко удаляются.
Фёдор, как будто подтверждая, сел на край стола и задел лапой лежавшую там рекламу микрокредита. Пара листов плавно спланировала на пол.
— Вот, — показала Анна. — Теперь он рвёт только рекламу займов из почтового ящика. Видимо, тоже защищает.
— Логично, — сказал я. — Он понял: откуда в дом приходит тревога, то и нужно уничтожать в первую очередь.
Иногда мне говорят:
— Пётр, ну не надо выдумывать, кот же не психолог, он не понимает, что написано в письме.
Разумеется, не понимает.
Он не знает, что такое «дарственная», «ипотека», «родственные отношения» и «моральный шантаж».
Зато он прекрасно знает другое:
что эта белая шуршащая штука каждый раз делает его человека другим.
Что от неё пахнет потом, слезами и страхом.
Что после неё хозяйка садится на кровать, сворачивается в клубок, и в комнате становится так тихо, что даже холодильник старается не шуметь.
И если у вас в доме есть такой предмет — не обязательно письмо, это может быть старый халат, кольцо, фотография, — иногда именно кот первым начинает его атаковать.
Не потому, что он злой.
А потому, что он единственный, кто не верит в святость вещей, которые вас убивают.
Коты не умеют читать.
Но иногда они лучше всех видят, откуда в вашу жизнь приходит текст, после которого вы перестаёте быть собой.