Атмосфера в доме сэра Генри Брэкстона в канун Рождества напоминала не столько праздничные хлопоты, сколько подготовку к военному смотру. В воздухе витало незримое напряжение. Причиной тому был ожидаемый завтра вечером благотворительный концерт в пользу детей-сирот, а главное присутствие почётного гостя, маэстро Леонардо Валли. Всемирно известный пианист, итальянец по крови и гражданин мира по духу, чья игра могла растопить лёд в душе даже самого чопорного английского джентльмена.Сэр Генри, человек, ставивший репутацию дома и своего имени выше всего, лично обходил парадные комнаты.
– Слышите, Гловер? – сказал он, останавливаясь у большой ели, чьи ветви были наряжены стеклянными шарами и позолоченными шишками. – Тишина. Абсолютная тишина. Такой она и должна быть завтра. Маэстро Валли – художник, его нервы тоньше паутины. Скрип половицы, лай пса вдалеке – всё может разрушить атмосферу вечера.
– Постараюсь, сэр, – почтительно склонил голову управляющий, мистер Гловер, услужливое выражение лица которого было воплощением безупречной службы.
– Это «постараюсь» меня не устраивает. Необходимо исполнить мою просьбу, – отрезал сэр Генри. – Фрэнсис увёз пса-ретривера в деревню к брату?
– Так точно, сэр. Но есть… небольшое осложнение. Те котята, у кухонной двери. Постоянно требуют пищи и громко мяукают.
Сэр Генри поморщился, будто услышал фальшивую ноту.
– Котята? Боже мой, Гловер, мы готовимся к приёму гения, а вы говорите о кошках! Решите этот вопрос. Тишина должна быть идеальной. Я не желаю, чтобы маэстро подумал, будто в Брэкстон-Холле содержат зверинец.Направление было задано со всей определённостью. Слово «решите» в устах сэра Генри не подразумевало жестокости, но и не исключало её. Оно означало «устраните проблему», и Гловер, человек практичный до цинизма, понял его буквально.Эмили, десятитилетняя дочь сэра Генри, узнала о судьбе котят случайно. Возвращаясь с утренней прогулки, она услышала за дровяным сараем сдавленный разговор: голос Гловера и огорченное брюзжание садовника.
– …жалко, мистер Гловер, совсем крошки…
– Выполняйте. В корзинку их, и в дальний конец парка, к старой ольхе. Котят в доме больше не будет.
Сердце Эмили сжалось. Эти двое – один пестрый, другой, рыжий с белой манишкой, – были её тайной радостью. Она выходила их месяц назад, когда они, слепые, лежали в коробке у кухни, и теперь считала почти что своими. Бросить их в рождественскую стужу – это было чудовищно.Не раздумывая, она побежала по заиндевевшей тропе. Метель стихла, оставив после себя хрустальный, безжалостный холод. У старой ольхи, в корзинке, она нашла их. Они сидели, прижавшись друг к другу, и их тихое, отчаянное попискивание резало слух острее, чем вой ветра.
– Глупые, бессердечные люди, – прошептала девочка, срывая перчатки, чтобы согреть их окоченевшие тельца в своих ладонях. – Нет, нет, я вас не оставлю.Прямо в дом нести котят было безумием. Но выход был найден. Боковая дверь в зимний сад – оранжерею, куда после смерти бабушки почти не заходили. Там, среди пальм и папоротников, стоял старый бамбуковый диван, а на полу лежал ковёр. Это было идеальное убежище.
Той ночью, в канун Рождества, Эмили прокралась на кухню. Она несла своим пушистым друзьям блюдечко сливок, несколько ломтиков холодной ветчины и свою тёплую кашемировую шаль. Котята, отогревшись, жалобно терлись о её ноги, и она уговаривала их шепотом:
– Тише, мои хорошие, тише. Завтра всё уладится. Я обещаю.День Рождества выдался ясным и морозным. Брэкстон-Холл наполнился гостями к раннему ужину. Дамы в лучших платьях, кавалеры во фраках, оживлённый гул голосов, смех – всё было как полагается. Но главное ожидалось позже: выступление маэстро Валли.
Сам маэстро, человек небольшого роста с седыми, взъерошенными волосами и живыми, синими глазами, держался несколько особняком. Он казался утомлённым путешествием, но был приветлив. Сэр Генри расцветал в его присутствии.
– Надеюсь, дорогой маэстро, вам ничто не помешает отдохнуть перед выступлением? – почтительно осведомился он.
– Тишина, мой друг, – ответил маэстро с лёгким акцентом, – вещь относительная. Иногда самый тихий звук – скрип пера по нотной бумаге – бывает громче пушечного залпа для того, кто слушает внутри. А иногда уличный шум – лучшая колыбельная. Не тревожьтесь, сэр.Но сэр Генри тревожился. И когда в восемь часов вечера гости собрались в большой гостиной, а маэстро Валли, облачённый во фрак, направился к открытому роялю, лицо хозяина было напряжено, как струна. В зале воцарилась благоговейная тишина. Маэстро сел, поправил стул, положил пальцы на клавиши, закрыл глаза на миг, собираясь с мыслями.И в эту-то совершенную тишину и врезалось тонкое, жалобное:
– Мяу… мяу-у-у…
А затем и второе, ещё более отчаянное.
Гости замерли. Из-за высокой кадки с пальмой у стеклянной двери, ведущей в оранжерею, вышли два крошечных, растерянных существа. Они жались друг к другу, озираясь на ослепительное собрание, и снова завели свою печальную песнь.
Сэр Генри побледнел, как полотно на стене за его спиной. Управляющий Гловер, стоявший у стены, сделал резкое движение вперёд, лицо его исказила паника. Но всех опередил маэстро Валли.
Пианист обернулся. Взгляд музыканта упал на котят, и на лице его не появилось ни раздражения, ни досады. Напротив, в глазах вспыхнул живой, неподдельный интерес. Он поднял руку, останавливая Гловера на полпути.
– Un momento! – произнёс пианист тихо, но так, что было слышно во всех углах зала.
Валли поднялся и, не спеша, подошёл к котятам. Весь зал, затаив дыхание, наблюдал за этой сценой. Маэстро наклонился, рассматривая их с видом знатока.
– Вы слышите? – спросил он, обращаясь уже ко всем, и его голос, обычно тихий, приобрёл странную, влекущую силу. – Это же готовая тема. Маленькая, в минорной тональности, но идеально чистая. Дуэт одиночества и поиска тепла. Натуральный строй, без всякой темперации.
Он обвёл взглядом изумлённых гостей и остановился на сэре Генри, лицо которого выражало готовность провалиться сквозь землю.
– Дорогой сэр Брэкстон, вы хотите, чтобы я своей игрой заглушил эту… трогательную увертюру? Это было бы преступлением. Хуже того – дурным вкусом.
– Маэстро, прошу вас, примите мои глубочайшие извинения… это непростительная небрежность… – начал было сэр Генри, запинаясь.
– Небрежность? – перебил его Валли, и в его голосе прозвучала лёгкая, снисходительная ирония. – Нет. Это – счастливая случайность. Музыка, мой друг, живёт не только здесь, – он коснулся лакированного бока рояля. – Она живёт в дыхании мира. В шелесте листьев. В биении сердца. И, как я вижу, в голосах этих двух юных артистов.
Он ловко, бережно поднял пестрого котёнка. Тот, к всеобщему удивлению, замолк, уткнувшись носом в шёлк его манишки.
– Вы пригласили меня играть в целях благотворительности, – продолжал маэстро, обращаясь ко всему залу. – Но разве проявить милосердие к этим маленьким, бездомным музыкантам не является добрым делом? Они просят так мало: уголок тепла и немного молока.Музыкант вернулся к роялю, не выпуская котёнка, и сел. Второй, рыжий, последовал за ним, как верный паж, и устроился у его ног на складке фрака.
– Мадемуазель, – сказал маэстро, вдруг обратившись к Эмили, которая стояла у колонны, вся раскрасневшись от волнения и счастья. – Вы, кажется, знакомы с моими новыми коллегами. Соблаговолите присесть здесь, рядом. Ваше присутствие их успокоит.
И пока Эмили, едва веря своему счастью, опускалась на край скамьи, а рыжий котёнок тотчас запрыгнул к ней на колени, маэстро Валли положил пальцы на клавиши. Но это была не мощная аккордовая фанфара, не начало громоподобной сонаты. Из инструмента полились тихие, прозрачные, убаюкивающие звуки.Он играл нежнейшую колыбельную, импровизируя вокруг той самой «темы» — жалобного мяуканья, которое теперь сменилось тихим, довольным мурлыканьем на его коленях.
В зале не было больше ни неловкости, ни напряжения. Было лишь очарование — от музыки, от нелепой и прекрасной картины, от простой, внезапно прорвавшейся сквозь светский лоск человечности.После концерта, когда гости, умилённые и довольные, стали разъезжаться, сэр Генри нашёл дочь в зимнем саду. Она сидела на том самом диване, и оба котёнка, сытые и довольные, спали у неё на коленях, свернувшись в единый пестрый клубок.
– Ты знала, что они здесь, – сказал сэр Генри без предисловий. Это не был упрёк, скорее — констатация.
– Да, папа. Я не могла поступить иначе, – твёрдо ответила Эмили.
Сэр Генри вздохнул. Он смотрел на спящих котят, на сияющее лицо дочери.
– Маэстро Валли, – проговорил он после паузы, – на прощание сказал мне, что их дуэт был самой искренней нотой сегодняшнего вечера. И что дом, в чьих стенах находится место для такой… живой, неподдельной музыки, можно считать счастливым. Кажется, я… был недостаточно добр к окружающим.
Он прикоснулся рукой к рыжей спинке.
– Они остаются, Эмили. Тебе надлежит придумать им имена.
Эмили улыбнулась, и в её улыбке было всё торжество праздника — тихое, глубокое и победоносное.
– Я уже придумала, папа. Вот этот, храбрый, что сидел у маэстро, – Маэстик. А этот, нежный, – Ноэль.За окном темнота была густой и бархатной, усыпанной множеством звёзд. В доме же, под сенью великолепной ели, теперь жила новая, крошечная музыка — тёплая, живая и бесконечно уютная. И сэр Генри Брэкстон, слушая, как тихо посапывают Маэстик и Ноэль, впервые за весь день расслабил плечи. Порядок был нарушен, но взамен явилось нечто большее — гармония.
Алексей Андров. Рассказ «Мяу-сопрано»