Мы встретились в доме, который ненавидели с детства, чтобы продать его и больше никогда не видеть друг друга. Но снегопад, бутылка дорогого коньяка и старые обиды решили иначе. Оказалось, что наши успешные карьеры — это просто декорации, за которыми прячутся две испуганные девочки.
***
— Ты выглядишь так, будто тебя переехал каток, а потом сдал назад и проехался еще раз, — сказала я, стряхивая снег с дорогой шубы прямо на вымытый пол. — Здравствуй, любимая сестрица.
— А ты, я погляжу, все еще не научилась здороваться без яда? — Лариса даже не обернулась. Она сидела у камина, закутавшись в плед, и грела руки о чашку. — Дверь закрой. Тепло уходит. А оно нынче дорогое.
— О, началось! Я еще порог не переступила, а уже должна денег.
Я швырнула сумку на диван. Кожаная, брендовая, купленная на последние деньги, чтобы пустить пыль в глаза. Лариса это заметила. Она всегда всё замечала. У нее взгляд как у рентгена в районной поликлинике — видит все переломы, даже те, что срослись неправильно.
— Не должна. Просто констатирую факт, — Лариса наконец повернулась. Глаза красные, под ними — мешки, в которые можно сложить картошку на зиму. — Приехала все-таки. Я думала, сольешься. Как обычно.
— Я? Сольюсь? Ты меня с нашими бывшими мужьями не путай. Я если пообещала приехать делить мамино наследство — я приеду. Даже если для этого придется угнать снегоход.
На улице выло так, что казалось, сам Господь Бог решил пропылесосить небо. Снегопад отрезал нас от трассы, от города, от наших «важных» жизней. Только мы, старый сруб в элитном поселке и этот чертов камин, который дымил, как паровоз.
— Налей, — скомандовала я, падая в кресло напротив.
— С чего бы? У нас самообслуживание.
— Лара, не беси меня. Я три часа ехала по пробкам, потом меня занесло в кювет, меня вытаскивал какой-то тракторист, который пах соляркой и безысходностью. Мне нужно выпить. Иначе я начну говорить правду, а тебе это не понравится.
Лариса хмыкнула, но потянулась к бутылке. Коньяк булькнул в пузатый бокал. Звук был уютным, домашним. Обманчиво мирным.
— Знаешь, Маш, — сказала она, протягивая мне бокал. — А ведь ты права. Выгляжу я хреново. Мой KPI пробил дно, шеф орет, муж… а, к черту мужа. Я просто хочу сидеть здесь, смотреть на огонь и чтобы никто не трогал мой мозг.
— Добро пожаловать в клуб, — я сделала глоток. Жидкость обожгла горло, и стало чуть легче. — За эффективных менеджеров, чтоб их разорвало?
— За них, — чокнулась она. — И за то, что мы, две идиотки, снова вместе.
***
Тишина в доме была плотной, ватной. Только треск дров и ветер за окном.
— Помнишь девяносто третий? — вдруг спросила Лариса, глядя на огонь.
— Такое забудешь, — усмехнулась я. — Нам по восемнадцать. Папа притащил те коробки с польским ликером «Амаретто». Мы думали — богачи. А оказалось — паленка.
— Да не в ликере дело. Время было… живое, что ли. Страшное, но живое. Ты помнишь, как мы на рынке стояли? В минус двадцать, в капроновых колготках, потому что «красиво».
— И джинсы эти, «варенки», колом стояли на морозе, — подхватила я. — А сейчас? У меня подогрев сидений, климат-контроль, увлажнитель воздуха в офисе… А ощущение, что я в морге. В комфортабельном, евроотремонтированном морге.
— Вот! — Лариса аж привстала, плед сполз с плеча. — Именно! Я вчера уволила девочку. Хорошую девочку, умную. Просто потому что «оптимизация штата». Она плачет, вещи собирает, цветок свой в горшке прижимает… А я сижу и думаю: «Господи, да лучше бы я сейчас на Черкизоне пуховиками торговала». Там хоть понятно было: вот товар, вот деньги, вот бандиты. Честно всё.
— А сейчас бандиты носят галстуки и говорят «асаймент» и «дедлайн», — кивнула я. — И сожрут тебя с улыбкой, под кофе-брейк.
— Слушай, а помнишь того музыканта? Из нашего двора? Витьку?
Я поперхнулась коньяком.
— Того, что без пальца был?
— Ну да! Он же гением себя считал. Я тут вспомнила, как он к нам клеился. Господи, какой сюр.
***
— Ой, не напоминай, — я махнула рукой, но улыбка уже ползла по лицу. — Это же классика жанра. Девяносто четвертый, кажется? Он же за мной ходил, как привязанный.
— За тобой? Маша, у тебя склероз. Он за мной ходил! — возмутилась Лариса.
— Да щас! Он мне песни под окном орал. «Я непризнанный талант, я слышу музыку сфер!» А сам — три аккорда на расстроенной гитаре, зуб выбит, и вечно в одной и той же майке-алкоголичке.
— Он был уверен, что мир ему должен, — задумчиво сказала сестра. — Помнишь, как он пришел к нам на кухню? Мама тогда котлеты жарила. Он сел, сожрал половину сковородки и начал вещать. Мол, ему нужна муза. Что только великая женщина достойна его вдохновлять.
— И ты, дура, уши развесила, — поддела я.
— Я?! Я ему сказала: «Витя, иди работай». А он? «Работа для рабов, я творец!» И тут папа вошел. В трусах, с газетой. Витя ему: «Дайте денег на струны, я верну с первого платинового альбома».
Мы рассмеялись. Смех был немного истеричным, пьяным.
— А финал помнишь? — спросила я, вытирая слезы. — Когда он решил, что мы его сглазили?
— Еще бы! Схватил сапог отца, кирзовый, грязный, и погнал нас по улице. Зима, он в майке, орет какую-то арию, сапогом размахивает…
— «Вы украли мою удачу! Ведьмы!» — передразнила я его голос. — А потом его санитары увезли. И знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Я недавно видела его профиль в соцсетях. Он теперь «коуч по раскрытию творческого потенциала». Вебинары ведет. Успешный мужик.
— Серьезно? — Лариса округлила глаза. — Тот псих с сапогом?
— Мир сошел с ума, Лара. Психи учат нас жить. А мы, нормальные, сидим в депрессии.
***
— А тетка наша? Лена? — Лариса подлила нам еще. Бутылка пустела пугающе быстро. — Вот где драма была.
— О, тетя Лена «Зубило», — фыркнула я. — Женщина-легенда.
— Она же все мечтала молодость вернуть. Помнишь, как она продала дачу, чтобы сделать круговую подтяжку? В девяносто восьмом! Когда жрать нечего было!
— Помню. Приезжает к нам, лицо как барабан натянуто, глаза на затылке сходятся. И рот не закрывается до конца. Улыбка Джокера, блин. «Девочки, я теперь снова на восемнадцать выгляжу!»
— Ага, на восемнадцать лет строгого режима, — мрачно добавила сестра. — И мужика себе нашла. Альфонса этого, Эдика.
— Ой, Эдик… — я поморщилась. — Ему было двадцать, ей полтинник. Она его одевала, кормила, машину ему купила. «Это любовь, Машенька, он видит во мне душу!»
— Душу, ага. И кошелек. Как она ревела, когда он сбежал с ее золотом?
— Она не просто ревела. Она же пыталась повеситься, Лара. На люстре. Люстра оборвалась, она упала, сломала ногу. Лежит в гипсе, штукатурка на голове, и воет: «Почему я такая красивая и такая несчастная?»
— А мы сидели рядом и не знали, то ли скорую вызывать, то ли психиатрию.
— Знаешь, я сейчас на себя в зеркало смотрю… — тихо сказала я. — И иногда вижу тетю Лену. Я тоже ботокс колю. И тоже верю мужикам, которые говорят комплименты, когда им что-то нужно.
— Мы все немного тетя Лена, — вздохнула Лариса. — Глупые бабы, бегущие за уходящим поездом.
***
— Кстати, о мужиках. Ты слышала, что у наших соседей, у Ивановых, дочка замуж выходит? — Лариса сменила тему, но тон остался ядовитым.
— Это та, которая с брекетами ходила?
— Она самая. Берет кредит на два миллиона. Свадьба «по-королевски». Платье за триста тысяч, лимузины, голуби… А жених — таксист.
— Классика, — я закатила глаза. — Люблю такие свадьбы. Запах понта и нищеты.
— Я была на такой в прошлом году. У коллеги. Боже, Маша, это был ад. Два автобуса родни из деревни, все уже пьяные к загсу. Невеста в корсете, который ей мал на два размера, лицо синее, дышать не может. Жених с видом обреченного теленка. И тамада… этот вечный тамада с конкурсами «лопни шарик попой».
— И драка была? — с надеждой спросила я.
— Конечно! Какой праздник без мордобоя? Дядя невесты сцепился с братом жениха из-за тоста. «Ты меня не уважаешь!» Стол перевернули, торт уронили. Невеста рыдает, тушь течет, орет: «Вы мне сказку испортили!» А я сижу, жую салат с майонезом и думаю: «Господи, какое счастье, что я разведена».
— А помнишь свадьбу Светки Соколовой в семьдесят восьмом? — вдруг вспомнила я рассказы мамы. — Говорили, там вообще поножовщина была.
— Да это байки. Но суть одна. Люди хотят праздника, хотят, чтобы «как у людей». А получается балаган. Мы кредиты берем на счастье, Маш. Покупаем иллюзию. А потом платим проценты годами, когда уже и счастья нет, и мужа нет, и платье молью поедено.
***
Вдруг снаружи что-то грохнуло. Мы обе подпрыгнули.
— Что это? — прошептала Лариса, схватив меня за руку. Ее пальцы были ледяными.
— Ветер. Ветка упала, наверное.
— Нет. Это шаги. На крыльце.
Мы замерли. В глухом поселке, зимой, ночью. Кому мы тут нужны?
Дверь дернулась. Ручка повернулась вниз, потом вверх. Кто-то настойчиво пытался войти.
— Ты закрыла? — одними губами спросила сестра.
— Да… кажется.
Удар в дверь был таким, что с потолка посыпалась пыль.
— Открывай, суки городские! — раздался хриплый, мужской голос.
Лариса побелела. Я схватила кочергу у камина. Руки дрожали так, что металл звякал об пол.
— Это кто?
— Понятия не имею! Может, сосед?
— Сосед дядя Вася умер три года назад!
— Эй! — заорала я, стараясь, чтобы голос звучал грозно, а не как писк мыши. — У нас ружье! И милицию мы уже вызвали!
— Какое ружье, дура, у меня ключи не подходят! — голос за дверью изменился. Стал знакомым. Злым, усталым и до боли родным.
Мы с Ларисой переглянулись.
— Папа? — выдохнула она.
Я подбежала к двери, повернула замок. На пороге, весь в снегу, с красным лицом и перегаром, стоял наш отец. Тот самый, который ушел из семьи двадцать лет назад и о котором мы что то периодически слышали.
— Ну здорово, дочери, — прохрипел он, вваливаясь в тепло. — Не ждали? А я вот… пришел. Помирать, наверное.
Он упал на колени прямо в прихожей. Грязные ботинки оставили лужи на полу.
***
Мы сидели на кухне. Отец спал на том самом диване, куда я бросила сумку. Он храпел так, что стены дрожали.
Мы с Ларисой больше не пили. Мы смотрели друг на друга и видели то, что скрывали годами.
— Он бомж, Маш, — тихо сказала Лариса. — Наш отец — бомж. Он пришел сюда, потому что ему некуда идти.
— Я знаю.
— И что нам делать? Выгнать его? На мороз?
— Не можем. Мы же не звери.
— А он? Он нас бросил! Он променял нас на ту молодую стерву, потом на бутылку, потом еще на что-то… А теперь явился? «Здрасьте, я ваш папа, любите меня»?
Я подошла к окну. Метель стихала. Небо становилось темно-синим, глубоким, звездным. Красиво и равнодушно.
— Знаешь, Лара, — сказала я, не оборачиваясь. — Мы с тобой обсуждали алчных теток, глупых невест, психов-музыкантов. Смеялись над ними. Считали себя лучше. Умнее. Успешнее.
— Ну?
— А по факту? Мы сидим в доме, который грыземся продать, с отцом-алкоголиком, без мужей, без детей, с работой, которую ненавидим. Мы ничем не лучше того Витьки с сапогом. Мы тоже бежим за чем-то, чего нет.
Лариса молчала. Потом подошла, встала рядом.
— И что теперь?
— Теперь? Теперь мы помоем пол за отцом. Завтра протрезвеет — поговорим. Может, сдадим в лечебницу. Может, снимем ему комнату. Не знаю.
— Ты не будешь драться за этот дом? — спросила она.
— Забирай. Продавай, гаси свои долги. Мне плевать.
— Серьезно?
— Абсолютно. Только с одним условием.
— Каким?
— Ты перестанешь изображать из себя железную леди, а я перестану делать вид, что мне не больно. Договорились?
Лариса криво улыбнулась. Впервые за вечер — искренне.
— Договорились. Но кочергу далеко не убирай. Мало ли кто еще из прошлого постучится.
Мы стояли у окна, две взрослые, усталые женщины, и смотрели на звезды. Где-то там, в темноте, затихала буря. Жизнь продолжалась — нелепая, сложная, без гарантий и страховок. Но по крайней мере, в эту ночь мы были не одни.
В рассказе героини смеются над «городскими сумасшедшими» из прошлого — музыкантом с сапогом и тетей, мечтавшей о вечной молодости. Но в итоге сами признают, что ничем от них не отличаются, гоняясь за своими миражами. А у вас бывали моменты, когда вы понимали, что ваша «успешная жизнь» — это просто красивые декорации, за которыми прячется растерянный ребенок?
P.S. Спасибо, что дочитали до конца! Важно отметить: эта история — полностью художественное произведение. Все персонажи и сюжетные линии вымышлены, а любые совпадения случайны.
«Если вам понравилось — подпишитесь. Впереди ещё больше неожиданных историй.»