❄️ Глава 3: Пустое вместилище
Машина Керема мчалась по заснеженным улицам, будто пытаясь убежать от самого себя. Отражение в зеркале заднего вида было чужим, но теперь в этих
глазах горел знакомый огонь — огонь ярости и отчаяния Адама.
Он ехал в больницу. Туда, где лежал он. Где должно было быть его настоящее «я».
Дорога была похожа на путь сквозь сон. Рекламы, люди, снег — всё имело
призрачную, невесомую текстуру, как будто он смотрел на мир сквозь
толстый слой льда.
Он думал о фотографии в телефоне Керема. Эта картинка
с медового месяца… Она была не просто сохранена.
Она была установлена. Сделана центром вселенной чужого устройства. Это был не жест дружбы. Это был жест собственника.
Он припарковался и, не глядя на охранника, прошел внутрь знакомого
корпуса. Запах антисептика, звуки аппаратов — всё это было частью его
кошмара последних недель, но теперь он ощущал это по-новому.
Со стороны. Как посетитель.
Он остановился у двери палаты интенсивной терапии. Его рука дрожала, когда он брался за ручку.
Что я увижу? Увижу ли я себя? Или там просто пустая оболочка, пока моё сознание заточено в Кереме?
Палата была тихой, если не считать равномерное биение и шипение аппаратов. И там, в центре этого бело-синего царства, под простыней, лежал он. Адам
Карахан.
Первое ощущение было самым странным: он не почувствовал единства. Не было тяги, вспышки, осознания «вот он я». Он видел тело.
Хорошее, мужское тело, но теперь странно плоское и безжизненное под казённой тканью. Лицо было бледным, почти восковым, с тенями под сомкнутыми веками. Волосы, обычно упрямо падающие на лоб, были аккуратно зачёсаны. Кто-то ухаживал. Элиф.
Адам медленно подошёл ближе. Он смотрел на свои собственные руки, лежащие вдоль тела. Те руки, что чертили планы, что держали Элиф за талию, что в ярости сжимались в кулаки в тот роковой день.
Теперь они были просто объектами. Частью медицинской картины.
— Здравствуй, Адам, — прошептал он своим новым, чужим голосом.
Звук был кощунственным. Голос Керема, обращающийся к его беззащитному телу.
Ему стало невыносимо стыдно, будто он участвовал в каком-то извращённом
ритуале.
Он потянулся, чтобы поправить капельницу, но остановился. Не смел прикасаться. Вместо этого его взгляд упал на тумбочку.
Там лежала книга — сборник стихов Пауля Целана, который Элиф читала ему вслух, веря, что он слышит. Рядом — маленькая фигурка из глины, слепленная их племянницей.
И фотография в рамке. Их общая фотография, сделанная на озере прошлой осенью. Они смеются, обнявшись, а Керем стоит чуть поодаль, тоже улыбаясь, но его рука как раз тянется, чтобы поправить объектив.
Он был всегда там. Всегда на границе кадра.
Вдруг дверь тихо открылась. Адам вздрогнул и обернулся. В дверях стояла Элиф.
Она держала в руках свежую пару пижам и термос. Увидев «Керема» у
кровати, она слегка напряглась, но кивнула.
— Ты уже здесь.
— Да… Зашёл, навестить, — бормотал Адам, чувствуя себя вором на месте преступления.
— Это хорошо. Говорят, нужно разговаривать с пациентами. Что-то знакомое,
— она подошла к койке, поставила вещи и нежно провела пальцами по руке
Адама. Настоящего Адама.
Её прикосновение было таким естественным, таким
полным нежности, что у него, в теле Керема, сжалось горло.
Это моё место. Моя рука.
— Как он сегодня? — спросил он, заставляя себя смотреть на неё, а не на своё тело.
— То же самое. Стабильно. Иногда… иногда кажется, что палец дрогнул. Но
врачи говорят, что это рефлексы, — она говорила монотонно, как заученную
молитву. Потом взглянула на «Керема». — Спасибо, что пришёл. И за цветы
вчера. Хризантемы… это был твой выбор?
Адам не знал. Он просто промычал что-то невнятное. Цветы от Керема. Его жене. Пока он лежал тут.
— Он их любил, — тихо сказала Элиф, глядя на лицо мужа. — Говорил, что они осенние, стойкие.
Она села в кресло, стоявшее с другой стороны койки, создавая между собой и
«Керемом» барьер из беспомощного тела Адама. Пространство чётко
обозначало: она — здесь, с мужем. Он — там, по другую сторону, гость.
— Элиф, — начал Адам, и голос его дрогнул от наплыва чувств. — Он… он
обязательно проснётся. Он сильный. Он должен вернуться к тебе.
Он говорил это ей, из всех сил вкладывая в чужие слова всю свою собственную боль, тоску и надежду. Она подняла на него глаза, и в них на мгновение мелькнуло что-то мягкое, благодарное.
— Я знаю, — просто сказала она. Потом добавила, уже с лёгкой, едва
уловимой укоризной: — Ты сегодня какой-то… другой. Не такой, как обычно.
А каким я «обычный»? — хотелось крикнуть Адаму. Каким ты был эти недели, когда делал ей «предложения»?
— Это место… оно меняет, — уклончиво ответил он.
— Да, — она согласилась, снова глядя на мужа. — Оно стирает всё наносное. Остаётся только суть.
Тишина повисла в палате, наполненная только звуками аппаратуры. Адам смотрел, как Элиф взяла книгу и открыла её на закладке. Она начала читать вслух.
Тихим, ровным голосом, который был похож на колыбельную. Она читала своему Адаму. А он стоял здесь, в теле предателя, и слушал, как его жена дарит кому-то другому самое сокровенное — голос надежды.
Это было пыткой хуже любой боли. Он был так близко и бесконечно далеко. Он был призраком на своём собственном жизненном пиру.
Внезапно его взгляд поймал движение. На мониторе, отслеживающем активность мозга, среди ровных линий, мелькнула маленькая, острая вспышка. Зелёный зубец.
И в тот же миг он, внутри тела Керема, почувствовал странный
толчок. Не физический. А будто далёкий, глухой удар грома где-то на краю
сознания. Или тихий зов.
Элиф ничего не заметила. Она продолжала читать.
Адам замер, всматриваясь в своё бледное лицо. Я здесь. Я в тебе. Ты меня слышишь? — мысленно кричал он. Но тело лежало неподвижно.
Та вспышка могла быть случайностью. А толчок — игрой расшатанных нервов.
Но в нём зажглась искра. Безумная, отчаянная надежда. Что связь ещё есть.
Что он не навсегда застрял в Кереме. Что его тело — не просто пустая
раковина.
В этот момент в палату вошла медсестра. Увидев их, улыбнулась.
— Ах, супруга и друг. Хорошо, что вы с ним. Мистер Карахан сегодня
стабилен. — Она подошла, проверила показания.
Её взгляд скользнул между Элиф и «Керемом».
— Вы такая сильная опора для миссис Карахан, — сказала
она, обращаясь к Адаму в теле друга. — Родственники часто разбегаются в
таких ситуациях, а вы вот, всегда рядом.
Лесть прозвучала как яд. Медсестра видела картину: преданная жена и
самоотверженный друг, держащиеся друг за друга. Она не видела подвоха.
Она видела то, что Керем, возможно, хотел показать миру.
Элиф промолчала, лишь кивнула. Адам почувствовал, как по его спине пробегает холодный пот.
Он уже встроился в эту картину. Как надёжный заместитель. Ждут ли они все, что я просто… исчезну?
— Мне пора, — резко сказал он. Ему нужно было выбраться отсюда, подумать. — Дела.
— Конечно, — Элиф подняла на него взгляд.
И снова в нём была не та холодная осторожность, что утром, а усталая благодарность. Он, как Керем, сегодня вёл себя «по-другому» — не настойчиво, а почти по-дружески. И это смягчило её.
— Спасибо, что зашёл.
Он вышел, не оглядываясь. В коридоре прислонился к холодной стене, пытаясь
перевести дух. В кармане завибрировал телефон Керема. Он достал его.
Сообщение от неизвестного номера: «Керем, ты видел её сегодня? Как она
держится? Напоминай ей о себе. Тихо. Настойчиво. Пусть привыкает к
мысли, что есть ты. А там… посмотрим, что решат врачи про нашего бедного
Адама».
Текст плавал перед глазами. «Нашего бедного Адама». Фраза, полная ядовитого панибратства. Это был не один Керем.
Был кто-то ещё. Сообщник? Советчик?
Адам медленно провёл рукой по лицу, ощущая чужие черты. Он застрял здесь на месяц. Месяц в стане врага, с фронтом, проходящим через его собственную
спальню и больничную палату.
У него не было своего тела, своего голоса, своего лица. Но у него было знание. И ярость. И, возможно, мимолётная вспышка на мониторе.
Он посмотрел на дверь палаты. Там оставались его жизнь и его любовь. А он
был снаружи, в аду, но с ключом в руке.
С ключом, который пока не подходил ни к одной двери. Он должен был найти, как повернуть его.
Или… выковать новый из огня своей ненависти и тоски.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
А вы согласны , что самое страшное одиночество — это стоять рядом с любимым человеком, будучи для него невидимым?