Роман любил свою квартиру странной, почти религиозной любовью. Это было не просто жилье, не просто бетонная коробка на седьмом этаже в спальном районе с видом на парковку и облезлую голубятню. Нет. Для Романа это был Памятник. Памятник его, Романа, невероятному трудолюбию, мужской состоятельности и умению «вертеться» в этой сложной жизни.
Лиза, его жена, в этой иерархии занимала место где-то между хорошим пылесосом и удобным диваном. Полезная, функциональная, но права голоса не имеющая, потому что — ну кто спрашивает мнение дивана о цвете обоев?
— Лизок, ты опять воду льешь, как будто мы в Венеции, — Роман зашел на кухню, морщась от шума крана. — Счетчики, между прочим, не на святом духе крутятся. Я за коммуналку в прошлом месяце сколько отвалил? Пять двести. А у тебя зарплата сколько? Вот именно.
Лиза молча прикрутила кран. «Кухонная философия» мужа была ей знакома до боли в зубах. Роман свято верил, что мир делится на тех, кто «пашет и зарабатывает», и тех, кто «сидит на шее». Лиза, работавшая медсестрой в процедурном кабинете городской больницы, по мнению мужа, относилась ко второй категории. Ну а что? Сутки через трое, подумаешь, уколы ставить. Не вагоны же разгружать.
— Ром, я посуду мою. Жир холодной водой не отмывается, — спокойно ответила она, протирая тарелку.
— Средства надо меньше лить, тогда и смывать придется меньше, — парировал он, открывая холодильник и сканируя его содержимое взглядом таможенника, ищущего контрабанду. — Я, Лиза, эту квартиру потом и кровью заработал. Я себе во всем отказывал. Пока другие по клубам скакали, я на ипотеку откладывал. Я! Сам!
Это «Я! Сам!» звучало в их доме чаще, чем «Доброе утро». Роман носил свой статус домовладельца как орден. Он помнил наизусть стоимость каждого квадратного метра, цену ламината (33-й класс, влагостойкий, не какой-нибудь там линолеум!) и, казалось, даже знал в лицо каждый саморез в плинтусе.
Лиза обычно молчала. Спорить с Романом было все равно что пытаться объяснить коту концепцию инфляции — шума много, толку ноль, а в тапки потом все равно нассут, фигурально выражаясь. Она знала, что её двадцать семь тысяч рублей зарплаты на фоне его «бизнес-доходов» (Роман занимался продажей запчастей и любил напускать туману про «обороты») выглядят бледно. Поэтому она просто жила, стараясь не царапать «священный ламинат» и не слишком громко дышать воздухом, за который, по логике мужа, тоже платил он.
В тот вторник все пошло не по плану. У Лизы был выходной перед ночной сменой, и к ней заехала мама, Нина Сергеевна. Тихо, скромно, без фанфар. Привезла пакет яблок с дачи и коробку зефира. Они сидели на кухне, пили чай из «парадных» кружек (что было ошибкой, но Лизе захотелось праздника) и обсуждали рассаду.
— Ты, Лизонька, какая-то бледная, — вздохнула мама, макая кусочек зефира в чай. — Устаешь? Или Рома твой опять «домострой» включает?
— Да нормально все, мам. Просто осень, витаминов не хватает, — отмахнулась Лиза. Жаловаться она не любила. Стыдно как-то. Вроде и муж не пьет, и руки на месте, и квартира... та самая, великая Квартира. Живи да радуйся. А то, что радости этой — как начинки в дешевом пирожке, так это, может, она сама виновата? Зажралась?
В этот момент в замке провернулся ключ. Щелкнул один оборот, второй. Дверь открылась, впуская в прихожую запах дождя и недовольства. Роман вернулся раньше.
Он зашел на кухню, не разуваясь, в уличных джинсах (хотя Лизе за такое полагался расстрел на месте). Окинул взглядом стол: две кружки, надкушенный зефир, пакет с яблоками на подоконнике. Взгляд его остановился на Нине Сергеевне.
— Здрасьте, — буркнул он, не глядя на тещу. Прошел к чайнику, потрогал его (горячий, значит, электричество жгли), налил себе воды.
— Здравствуй, Ромочка, — засуетилась Нина Сергеевна, чувствуя, как воздух в кухне сгущается до состояния киселя. — А я вот... проведать заскочила. Яблочек вам привезла. Антоновка, свои, без химии.
— Угу. Спасибо. У нас в «Пятерочке» по акции бананы дешевле, чем бензин до вашей дачи жечь, ну да ладно, — он демонстративно посмотрел на часы. — Чаевничаете? Ну-ну.
Нина Сергеевна, женщина интеллигентная, работавшая всю жизнь библиотекарем, намеки понимала с полуслова. Она тут же засобиралась, суетливо пряча в сумку очешник.
— Ой, Лизонька, мне же еще в аптеку надо, совсем забыла. Побегу я.
Лиза пошла провожать маму. В прихожей, натягивая старенькое пальто, мама шепнула:
— Ты бы, дочка, не терпела так. У него глаза... недобрые. Холодные глаза.
Когда дверь за мамой закрылась, Лиза вернулась на кухню. Роман сидел за столом и пальцем водил по столешнице, проверяя, не осталось ли крошек от «вражеского» зефира.
— Ром, зачем ты так? Она на полчаса заехала.
Роман медленно поднял на нее глаза. В них читалось то самое спокойное, ледяное превосходство, от которого у Лизы обычно холодело в животе.
— Лиза, давай расставим точки над «ё», — он говорил тихо, растягивая слова. — Я прихожу домой уставший. Я работаю, чтобы оплачивать эти стены, этот ремонт, этот свет. Я хочу приходить в свой дом и отдыхать. А не натыкаться на гостей, которых я не звал.
— Это моя мама, Рома! — голос Лизы предательски дрогнул. — Не табор цыган, не алкоголики с улицы. Моя мама!
— Да хоть Папа Римский, — Роман резко встал, стул противно скрипнул ножками по плитке. — Это, вообще-то, моя квартира. По документам. По факту. По вложенным деньгам. Ты здесь прописана? Нет. Ты в ипотеку хоть рубль вложила? Нет, со своей медсестринской зарплаты ты только на прокладки и можешь заработать. Так что давай без обид. Ты здесь живешь, пока я не против. И гостей приглашаешь только тогда, когда я разрешаю. Согласовывать надо, Лиза. Со-гла-со-вы-вать.
Он ткнул пальцем в столешницу, закрепляя эффект.
— А если тебе что-то не нравится — дверь там. Съемные хаты нынче дорогие, можешь прицениться, если хочешь узнать реальную цену своей независимости. Без меня ты бы в подвале жила, в коммуналке с тараканами. Это твой потолок.
Лиза стояла, прислонившись спиной к холодному холодильнику. Внутри что-то оборвалось. Не было ни слез, ни истерики. Только глухая, ватная усталость. Как будто она долго несла тяжелый рюкзак в гору, надеясь на красивый вид, а поднялась — и увидела свалку.
— Я поняла тебя, Рома, — тихо сказала она. — Я на смену. Ужин в холодильнике. Контейнер только не грей в микроволновке, ты же бережешь пластик.
— Иди-иди, работай, — усмехнулся он ей в спину, уже доставая телефон. — Труженица тыла.
В больнице было как всегда: запах хлорки, лекарств и человеческой беды. Но сегодня этот запах казался Лизе спасением. Здесь все было честно. Болит — лечат. Умер — плачут. Выздоровел — говорят спасибо. Никаких двойных стандартов и попреков ламинатом.
Лиза заступила на ночную. Смена выдалась суматошная: два «сердечника», один с почечной коликой, и бабушка из пятой палаты, которой все время казалось, что у нее крадут тапочки.
Около полуночи, когда отделение немного затихло, старшая медсестра, грузная женщина с вечной одышкой, махнула Лизе рукой:
— Елизавета, в седьмую новенькую положили. Плановая, но давление скачет. Сходи, капельницу поставь, магнезию назначили. И посиди с ней немного, а то она какая-то тревожная, все про внуков рассказывает.
Лиза взяла лоток с инструментами, привычно проверила ампулы и пошла в седьмую. В палате горел только ночник. На кровати у окна лежала сухонькая старушка с одуванчиком седых волос. Лицо у нее было интеллигентное, с тонкими чертами, но сейчас перекошенное от головной боли.
— Доброй ночи, — шепнула Лиза, ставя штатив. — Давайте ручку. Сейчас легче станет.
Старушка открыла глаза. Взгляд у нее был ясный, цепкий, неожиданно молодой для ее возраста.
— Спасибо, деточка. А то голову обручем стянуло, сил нет.
Лиза привычными движениями нашла вену. Иголка вошла мягко, старушка даже не ойкнула.
— У вас рука легкая, — заметила пациентка, наблюдая, как капает лекарство. — Как вас зовут?
— Лиза. Елизавета Андреевна.
Старушка вдруг прищурилась. Она внимательно, будто сканируя, посмотрела на бейджик Лизы, потом на ее лицо.
— Елизавета Андреевна... Лиза... А фамилия у вас по мужу — Волкова?
Лиза удивилась. Город у них немаленький, но и не мегаполис, конечно.
— Да, Волкова. А мы знакомы?
— Я — Зинаида Аркадьевна, — старушка слабо улыбнулась. — Лично мы не знакомы, но я вас видела. На фотографиях. И один раз вживую, издалека, когда вы с Романом из ЗАГСа выходили. Я тогда мимо проходила, на рынок шла.
У Лизы внутри шевельнулось неприятное предчувствие. Откуда эта случайная пациентка знает Романа? Может, какая-то дальняя родственница, которую «царь горы» не пускал на порог своей элитной крепости?
— Вы родственница Романа? — осторожно спросила Лиза, поправляя трубку капельницы.
Зинаида Аркадьевна тихонько хмыкнула.
— Родственница... Скажешь тоже. Мы с его бабкой, Клавдией Захаровной, царствие ей небесное, сорок лет душа в душу дружили. Соседки мы были, через стенку жили. Я ее до самого конца провожала, когда она слегла. Ромка-то ваш тогда нос не часто показывал, все «бизнес» строил, занятой был.
Лиза нахмурилась. Про бабушку Клавдию Роман говорил вскользь. Мол, жила где-то в области, умерла давно, ничего после себя не оставила, кроме старых тряпок.
— Понятно, — вежливо кивнула Лиза, желая закончить разговор. Обсуждать мужа с незнакомой бабушкой не хотелось, тем более после сегодняшней ссоры.
Но Зинаида Аркадьевна, видимо, соскучилась по общению. Или лекарство начало действовать, развязывая язык.
— Да... Хорошая была Клава. Экономная. Всю жизнь на заводе, каждую копейку в кубышку. Все для внучка любимого, для Ромочки. Он у нее свет в окошке был, единственный же. Родители-то его, сама знаешь, непутевые были, а Клава его тянула.
— Роман сам себя сделал, — машинально повторила Лиза заученную мантру мужа. — Он много работал. Квартиру вот купил...
Зинаида Аркадьевна вдруг поперхнулась воздухом и закашлялась. Лиза испугалась, бросилась поправлять подушку, но старушка замахала рукой, останавливая ее. В глазах ее плясали веселые чертики.
— Чего он сделал? Квартиру купил? — переспросила она, глядя на Лизу с нескрываемым изумлением. — Это какую квартиру? Двушку на Ленина, дом 48, седьмой этаж?
— Ну да... — растерянно прошептала Лиза. Адрес был их. Тот самый. «Памятник» Роману.
— Ой, уморила, — бабушка слабо хихикнула, но тут же поморщилась от боли. — «Купил»! Сказочник твой Ромка, Андерсен местного разлива. Клавдия ему эту квартиру оставила! Дарственную она на него написала за полгода до смерти. Я сама свидетельницей была, нотариус к нам домой приходил. Она, бедная, боялась, что он на налоги попадет, если завещание будет, вот и оформила дарением. Квартира-то эта ее была, она ее еще в девяностые выменяла с доплатой.
Лиза замерла. В палате стало так тихо, что было слышно, как гудит лампа дневного света в коридоре. Мир, выстроенный Романом — мир его непосильного труда, ипотечных страданий и героического накопления, — вдруг пошел трещинами.
— Подождите... — голос Лизы сел. — Но он платит... Он говорит, что платит кредит. Ипотеку. Он мне даже графики показывал... в телефоне.
— Какой кредит, деточка? — Зинаида Аркадьевна посмотрела на нее с жалостью, как смотрят на неразумного ребенка. — Может, он на машину брал? Или на ремонт этот свой евро? Но стены эти — Клавдии. Он ни копейки за них не платил. Получил на блюдечке с голубой каемочкой. Я еще тогда Клаве говорила: «Зря ты, Клава, парня балуешь, он и так нос задирает». А она: «Родная кровь, пусть живет, не мыкается по углам, как мы».
В голове у Лизы закружился калейдоскоп.
«Я на ипотеку откладывал, пока другие по клубам скакали».
«Ты бы без меня в подвале жила».
«Я эту квартиру потом и кровью...»
— А ремонт? — уцепилась она за последнюю соломинку. — Он же там стены ломал, полы менял...
— Ремонт — может быть, — кивнула старушка. — Клава померла пять лет назад. Квартира была убитая, конечно. Но, милая моя, ремонт и купить квартиру в центре — это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Одно дело обои поклеить, а другое — три миллиона выложить, или сколько она сейчас стоит... Пять уже?
Пять лет. Они женаты три года. Все это время Роман рассказывал ей сагу о том, как он гасит долг за квартиру. Каждый месяц он демонстративно откладывал с «общего котла» (в который, кстати, шла и вся зарплата Лизы на еду и быт) львиную долю на «платеж банку».
Лиза медленно опустилась на стул рядом с кроватью. Ноги не держали. Получается, все эти годы он просто... складывал деньги себе в карман? Или тратил на что-то другое? А ее держал в черном теле, попрекая каждым куском хлеба и каждым приглашенным гостем, в квартире, которая досталась ему от бабушки бесплатно?
«Ты здесь на птичьих правах», — прозвучал в ушах голос мужа.
— Лизонька, ты чего побелела-то так? — обеспокоенно спросила Зинаида Аркадьевна. — Я что-то лишнее сболтнула? Я думала, ты знаешь... Вы же семья.
Лиза подняла на нее глаза. В них больше не было усталости. В них разгорался холодный, злой огонек. Тот самый, с которым люди идут на баррикады.
— Нет, Зинаида Аркадьевна, — тихо, но твердо сказала она. — Вы сказали как раз то, что нужно. Самое нужное.
Она посмотрела на капающую магнезию. Капля за каплей. Терпение тоже капает, накапливается, а потом — раз! — и сосуд переполнен.
— Отдыхайте, — Лиза встала, поправила одеяло. — Вам волноваться нельзя. А мне... мне нужно кое-что проверить.
Она вышла из палаты, плотно прикрыв дверь. В кармане халата вибрировал телефон — пришло сообщение от Романа: «Завтра приедет мать, привезешь ей тонометр из больницы, у нее голова болит. И не забудь купить хлеба, только не того дешевого, что ты в прошлый раз взяла, он крошится».
Лиза смотрела на экран и чувствовала, как уголки её губ ползут вверх в недоброй усмешке.
— Хлеба, значит... — прошептала она. — Ну что ж, Рома. Будет тебе и хлеб, и зрелища.
Она решительно направилась в ординаторскую. До утра было еще далеко, но план в её голове уже начал выстраиваться. Жесткий, циничный план. Под стать «владельцу заводов и пароходов»...