— Слышишь, как поет ковыль, внучек? — тихо спросил старик, не оборачиваясь.
— Трава не поет, дед. Она просто шуршит от ветра, — отозвался молодой голос, в котором сквозила усталость пополам с раздражением.
— Это потому что ты слушаешь ушами, а надо — животом. Ветром, что внутри тебя гуляет. Ковыль поет о тех, кто прошел здесь до нас. О скифах, о батырах, о конях, чьи копыта крошили этот камень в песок.
— Опять ты за свое... Лучше скажи, когда починят вышку сотовой связи? Я третий день не могу отправить отчет по практике.
— Связь с миром у тебя под ногами, Тимур. А та, что в воздухе — это так, паутина. Подует ветер посильнее — и нет её.
Предгорья дышали. Это было не просто хаотичное движение воздушных масс, о котором говорят метеорологи, а глубокий, медленный, ритмичный вдох и выдох огромного живого существа. Кожа этого исполина — выжженная беспощадным июльским солнцем трава, цвета старого золота и меди. Его кости — серые, испещренные временем и лишайником скалы, выступающие из земли, словно хребты спящих драконов. Его кровь — ледяные ручьи, берущие начало где-то там, в заоблачной вышине, где даже летом лежит снег.
Дед Аслан сидел на скрипучем крыльце своего дома, выстругивая из вишневой ветки новую рукоять для нагайки. Стружка, пахнущая сладким древесным соком, мягкими спиралями ложилась у его ног, обутых в стоптанные кожаные чувяки.
Ему было семьдесят. Семьдесят лет, прожитых под этим бесконечным, давящим своей синевой небом.
Его лицо напоминало подробную карту местности: глубокие морщины, словно русла пересохших рек в засушливый год, прорезали дубленую ветрами кожу. Густые брови нависали над глазами, как снежные карнизы над ущельями. А сами глаза — выцветшие, почти прозрачные, но пугающе ясные — смотрели на мир с тем монументальным спокойствием, которое дается только тем, кто видел смену сезонов тысячи раз, кто хоронил друзей и встречал внуков, кто знал цену жизни и смерти.
Для Аслана лошадь никогда не была просто животным, средством передвижения или, упаси бог, «спортивным снарядом». В далеком городе, откуда приехал его внук, люди меняют машины раз в три года, выбрасывают телефоны, как только выйдет новая модель, меняют квартиры и даже друзей. Здесь, в Великой Степи, все было иначе. Время здесь текло по-другому, закручиваясь в петли вечности.
Лошадь здесь — это продолжение человека. Это его дополнительные ноги, его крылья для того, кто рожден ползать, его оружие и его спасение. Это мудрость для того, кто слишком торопится жить, и терпение для того, кто разучился ждать.
Внизу, в просторной леваде, огороженной простыми, но крепкими жердями, пасся Вихрь.
Даже сейчас, когда жеребец просто лениво щипал жесткую траву, отгоняя хвостом назойливых слепней, в нем чувствовалась скрытая, дремлющая мощь сжатой пружины. Он был вороной масти — черный, как самая глухая, беззвездная осенняя ночь, когда страшно выйти за порог. Его шкура лоснилась на солнце, переливаясь синевой, словно вороново крыло. И только на широком лбу горела белая, неправильной формы отметина, напоминающая яростный росчерк молнии, рассекающей грозовое небо.
Аслан прикрыл глаза, и память услужливо перенесла его на пять лет назад.
Он помнил тот день до мельчайших подробностей. Запах полыни, звон цикад и тяжелый, сладковатый запах крови, стоявший в горячем воздухе. Браконьеры, люди без чести, совести и рода, застрелили матку ради забавы, или, может быть, ради мяса — он так и не узнал. Они уехали, оставив сироту в степи.
Жеребенок, дрожащий, с тонкими, как тростинки, ногами, с огромными влажными глазами, полными ужаса, стоял над остывающим телом матери. Он никого к ней не подпускал. Он скалился своими молочными зубами, пытался лягнуть, издавал звуки, полные недетского отчаяния и ярости.
Аслан тогда не стал использовать аркан. Он знал: насилием можно подчинить тело, но не душу. Он просто сел рядом в высокую траву, скрестив ноги. Он сидел час, два, три. Солнце пекло голову, мухи кусали лицо, но он не шевелился. Он говорил с жеребенком, но не словами — слова лживы, — а сердцем. Он посылал ему образы: покоя, безопасности, воды, тепла. И к вечеру, когда тени стали длинными и фиолетовыми, малыш подошел сам. Он уткнулся бархатным носом в плечо старика и тяжело, прерывисто вздохнул.
С тех пор Вихрь не признавал никого, кроме Аслана. Между ними существовала невидимая, но прочная, как стальной трос, связь. Чужаков конь чувствовал за версту, словно радар. Если кто-то незнакомый подходил к ограде, Вихрь прижимал уши к затылку, его ноздри раздувались, обнажая красную подкладку, и в глазах загорался недобрый, фиолетовый огонь дикого зверя.
— Дед, ты опять со своими палками? Ну сколько можно строгать? — голос, раздавшийся из-за спины, разрушил тишину, как камень, брошенный в зеркальную гладь озера.
На крыльцо вышел Тимур. Внук. Высокий, плечистый парень двадцати двух лет, который, однако, сутулился, словно стесняясь своего роста и силы. Он был одет в модные рваные джинсы и футболку с принтом какой-то рок-группы. В руках он держал смартфон, и его большой палец нервно, почти судорожно бегал по экрану, пытаясь поймать ускользающий сигнал.
— Интернет опять пропал, совсем, даже «Е» не ловит, — недовольно буркнул Тимур, с шумом садясь на ступеньку рядом с дедом. — Как вы тут живете вообще? Ни связи, ни новостей, ни доставок. Дикость. Каменный век.
Аслан улыбнулся в густые седые усы, не отрываясь от работы. Нож мерно срезал тонкую стружку.
— Новости, Тимур, они вон там, — старик кивнул на гряду тяжелых, налитых влагой облаков, зацепившихся за острую вершину дальней горы. — Видишь? Тучи свинцовые, низкие, с рваными краями. К вечеру гроза будет, да такая, что земля содрогнется. А ласточки летают у самой земли, почти касаясь травы крыльями — значит, мошкара прибита к низу давлением, и дождь будет затяжной, на всю ночь. Это важнее того, что пишут в твоей светящейся коробочке. Потому что от дождя зависит, будет ли сено, а от сена — выживем ли мы зимой.
— Ой, дед, хватит этой деревенской философии, — отмахнулся парень, раздраженно блокируя экран телефона. — Я в город хочу. Там жизнь кипит. Там стартапы, коворкинги, перспективы. А здесь что? Навоз кидать, хвосты крутить да смотреть, как трава растет? Отец зря меня сюда отправил на лето. «Подыши воздухом, наберись ума, вспомни корни»... Скука смертная. Я здесь деградирую.
Тимур был неплохим парнем, Аслан это знал и чувствовал. В нем не было злобы, только растерянность. Он был потерян, как и многие из его поколения. Современный мир шумел, сверкал неоном, требовал успеха здесь и сейчас, выставлял напоказ фальшивые идеалы, и Тимур боялся не успеть, боялся оказаться неудачником. Он стеснялся простых, мозолистых рук деда, стеснялся старого дома с дровяной печкой, стеснялся того, что его корни уходят в эту грубую, пыльную землю, а не в асфальт мегаполиса.
— Подойди к Вихрю, — вдруг сказал Аслан, откладывая нож.
— Зачем? — Тимур насторожился. — Он бешеный. В прошлый раз чуть куртку мне не порвал, зубами клацнул в сантиметре от плеча.
— Он не бешеный. Он гордый. Это разные вещи, внук. Ты к нему подходишь как хозяин к рабу, как потребитель к вещи. Ты хочешь, чтобы он подчинился просто потому, что ты человек. А ты подойди как гость к королю. С уважением.
Тимур закатил глаза, демонстрируя вселенскую муку, но встал. Ему было скучно, и любой спор, любое действие были лучше сидения на месте. Они спустились к леваде. Запах конского пота, сена и нагретой земли ударил в ноздри.
Вихрь тут же поднял точеную голову. Ноздри раздулись, втягивая воздух, уши хищно дернулись назад, готовые прижаться к черепу.
— Стой, — тихо, но властно скомандовал Аслан, положив тяжелую руку на плечо внука. — Не смотри ему прямо в глаза, на языке зверей это вызов, агрессия. Смотри на плечо или на холку. Дыши ровно, животом. Убери страх. Выдохни его. Лошади слышат, как бьется твое сердце, они чувствуют выброс адреналина в твою кровь раньше, чем ты сам это поймешь. Если сердце стучит от страха, они думают, что рядом хищник, и пугаются сами. Если от злости — они готовятся к бою. Стань пустым. Стань спокойным, как скала.
Аслан подошел к ограде первым и издал тихий, гортанный, воркующий звук. Вихрь, грозный зверь, способный убить волка одним ударом копыта, вдруг преобразился. Жесткость ушла из его позы. Он потянулся к старику, мягко ткнулся бархатным, щекочущим носом в сухую ладонь, выпрашивая ласку.
— Видишь? — сказал Аслан, почесывая коня за ухом. — Лошадь можно убить, Тимур. Сломать ей кости, загнать до смерти, заморить голодом. Но дух её сломать нельзя, если она сама не захочет тебе довериться. Это не машина, которую можно перепрограммировать. У машины нет памяти, а у коня она вечная. Он помнит добро и помнит зло до последнего вздоха.
Тимур смотрел на это с недоверием, смешанным с невольным восхищением. В этом единении старика и зверя было что-то древнее, почти мистическое, какая-то первобытная магия, которая была недоступна городским менеджерам и коучам личностного роста.
В тот же день пыль на дороге поднялась столбом, предвещая беду.
Марат любил скорость, власть и тотальный контроль. Его внедорожник, огромный, черный, блестящий хромом монстр, стоивший как небольшая деревня вместе со всеми жителями, разрывал тишину степной дороги ревом форсированного двигателя. Марат был молод, циничен, богат и абсолютно уверен, что мир — это большой круглосуточный супермаркет. Его отец построил империю на строительстве и откатах, и Марат привык, что любой вопрос, любая проблема, любая прихоть решается росчерком пера на чеке.
Он увлекался коллекционированием трофеев. Сначала это были швейцарские часы, потом редкие спортивные автомобили, потом женщины. Теперь его страстью стали лошади. Но не простые рабочие лошадки. Ему нужны были чемпионы, редкости, эксклюзив. Живые игрушки, чтобы можно было вывести коня перед гостями в своем элитном загородном клубе, небрежно держа бокал шампанского, и бросить: «Единственный экземпляр. Дикая кровь. Стоит миллионы».
В тот день он объезжал окрестности, высматривая земли для нового туристического комплекса с казино и гольф-полями. Навигатор завел его в предгорья.
Он увидел Вихря случайно. Конь бежал вдоль ручья, наслаждаясь свободой. Грива развевалась черным пламенем, мышцы перекатывались под кожей, как живая ртуть, хвост стелился по ветру. Это было абсолютное биологическое совершенство. Природная, дикая мощь, не испорченная селекцией манежей и инбридингом.
Марат ударил по тормозам так, что машину занесло. Пыль медленно оседала на лакированный капот. Он вышел, поправил дорогие дизайнерские очки и смотрел, как завороженный. В его глазах зажегся огонек алчности.
— Вот это да... — прошептал он, облизнув пересохшие губы. — Этот зверь будет моим. Он должен быть моим.
Он навел справки быстро, прямо из машины. Местный старик, живет отшельником, пенсия копеечная, хозяйство в упадке. «Легкая добыча», — решил Марат, привыкший, что люди ломаются под весом денег.
На следующий день кортеж из двух черных машин, похожих на хищных жуков, подъехал к ветхому забору Аслана. Марат вышел, уверенный, сияющий белизной зубов и рубашки. На нем был костюм для верховой езды от известного бренда, который стоил дороже, чем всё хозяйство Аслана вместе с домом.
— Добрый день, отец! — громко, по-хозяйски приветствовал он, не дожидаясь приглашения и толкая калитку.
Аслан сидел на том же месте, чиня старую сбрую. Тимур стоял рядом, напряженно разглядывая дорогие машины и крепких парней из охраны, оставшихся у джипов.
— Здравствуй, коль не шутишь, — спокойно, без тени подобострастия ответил Аслан, даже не вставая.
— Я сразу к делу. Время — деньги, а я человек занятой, вы, вижу, тоже, — Марат усмехнулся, глядя на старую сбрую. — У вас там, на лугу, бегает жеребец. Вороной. Хочу купить.
Аслан медленно поднял голову. Его выцветшие глаза встретились с холодными, оценивающими глазами бизнесмена за темными стеклами.
— Не продается.
Марат снисходительно улыбнулся. Это было начало торга, ритуал, он знал эти игры наизусть.
— Бросьте, дедушка. В этом мире всё продается. Вопрос только в цене. Я дам хорошую цену. Очень хорошую. Хватит, чтобы снести эту развалюху и построить кирпичный коттедж, купить внуку квартиру в центре города, машину ему взять, и еще останется вам на безбедную старость и лучшие лекарства. Я предлагаю миллион. Прямо сейчас. Наличными.
Тимур, стоявший позади, ахнул. Воздух со свистом вошел в его легкие. Он толкнул деда в плечо, глаза его расширились.
— Дед... Миллион! Ты слышишь? Это же... мы сможем уехать! Мы сможем жить по-человечески! Это шанс!
Аслан отложил работу. Аккуратно положил шило, моток ниток. Он медленно, с хрустом в суставах встал и выпрямился во весь рост. И вдруг оказалось, что, несмотря на возраст и сутулость, он был выше Марата. Выше и монументальнее.
— Ты, сынок, видимо, плохо слышишь, или деньги тебе уши заложили. Я сказал — не продается. Вихрь — это не товар. Это не вещь. Это друг. А друзей я не продаю. Ни за миллион, ни за все золото мира. Дружбой не торгуют, сынок. Ею живут.
Улыбка медленно сползла с лица Марата, как смытая дождем краска. Его никто никогда так не отшивал. Тем более какой-то нищий старик в латаной рубахе, от которого пахло дымом и потом.
— Ты не понимаешь, от чего отказываешься, старик, — процедил Марат сквозь зубы, и в его голосе зазвенел металл угрозы. — Я привык получать то, что хочу. Это мой принцип. Этот конь сгниет у тебя в глуши, сломает ногу в норе суслика или его задерут волки. А у меня он станет звездой. Элитные корма, лучшие ветеринары из Европы, золотые медали, слава. Не будь эгоистом. Подумай о внуке.
— Золотая клетка все равно клетка, даже если прутья в алмазах, — отрезал Аслан голосом твердым, как гранит. — Уходи. И машины свои убери, траву портишь, выхлопом дымишь. Здесь земля чистая.
Марат постоял секунду, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Желваки играли на его скулах. Его охрана — двое крепких, бритоголовых парней — сделала синхронный шаг вперед, положив руки на пояса, где угадывалось оружие. Но Марат остановил их резким жестом руки.
— Хорошо. Я услышал тебя. Но запомни, старик: жизнь — штука сложная и непредсказуемая. Всякое случается. Деревянные дома горят хорошо...
Он резко развернулся на каблуках, сел в машину, хлопнув дверью так, что взлетели куры. Кортеж рванул с места, оставив за собой облако едкой, удушливой пыли.
— Ты сумасшедший! — закричал Тимур, когда пыль немного осела. Он бегал по двору, хватаясь за голову. — Ты просто безумный, выживший из ума старик! Мы могли изменить жизнь! Я мог бы открыть бизнес! Ты мог бы жить в тепле! Почему?!
Аслан смотрел вслед удаляющимся машинам.
— Мы и так живем, Тимур. Честно живем. А честь на хлеб не намажешь, это правда. Но без неё хлеб в горло не полезет, комом встанет. Запомни это. Есть вещи дороже денег.
Беда пришла через три дня, как по расписанию.
Ночь была душной, безлунной, тяжелой, словно ватное одеяло. Ветер с гор принес тревожный запах гари, но Аслан проснулся не от запаха. Он проснулся от крика души. Вихрь ржал. Не призывно, не игриво, а испуганно, яростно, с надрывом.
— Тимур! Вставай! — крикнул Аслан, вскакивая с постели и хватая фонарь.
Они выбежали во двор в одном белье и замерли от ужаса. Сарай, где хранилось сено на зиму, полыхал. Огонь уже лизал крышу, жадно пожирая сухие доски. Искры летели в черное небо, кружась в дьявольском танце. Пламя ревело, гудело, создавая свой собственный ветер.
— Воды! Ведра! Насос включай! — командовал Аслан, хотя понимал: сарай не спасти. Главное — отсечь огонь от дома.
Они с Тимуром, кашляя от едкого дыма, с глазами, полными слез, таскали воду, заливали стены дома, сбивали пламя мокрыми тряпками. Жар опалял лица, дым выедал глаза. Это был хаос. Страшный, сбивающий с толку, первобытный хаос, где человек ничтожен перед стихией.
Когда с огнем удалось справиться — помогли подоспевшие соседи с дальних хуторов, примчавшиеся на тракторе с бочкой, — наступила звенящая, мертвая тишина, нарушаемая лишь шипением углей.
Аслан, черный от сажи, с обожженными руками, тяжело дыша, бросился к леваде. Сердце его сжалось в предчувствии беды.
Ворота были распахнуты настежь. Тяжелый амбарный замок был не сломан ломом, а аккуратно, профессионально спилен аккумуляторной болгаркой. На сырой от пролитой воды земле виднелись глубокие следы тяжелых протекторов внедорожников и множество отпечатков армейских ботинок. И широкие борозды — следы волочения.
Вихря не было.
В примятой траве, в свете фонаря, блеснуло стекло. Аслан поднял пустую ампулу с иностранной маркировкой. Транквилизатор. Для крупных животных.
Старик опустился на колени прямо в грязь, смешанную с пеплом. Его руки, которые могли удержать разъяренного быка, теперь мелко дрожали.
— Забрали... — прошептал он сорванным голосом. — Как вещь забрали. Под шумок. Пока мы тут с огнем бились, спасали свои жизни... Они всё рассчитали.
Тимур стоял рядом, ошеломленный, с пустым ведром в руке. Он вдруг с пугающей ясностью понял, что этот пожар не был случайностью. Мир «больших возможностей», о котором он так мечтал, мир успеха и денег показал ему свой истинный, звериный оскал.
— Это тот... на джипе, — тихо сказал Тимур, глядя в темноту. — Это он, дед. Марат.
Утром Аслан был в районном центре. В отделении полиции пахло дешевым растворимым кофе, табаком и безнадежностью. Молодой лейтенант с красными от недосыпа глазами устало смотрел на старика.
— Дедушка, ну какие похищения? Группа лиц по предварительному сговору? Вы боевиков пересмотрели? — вздыхал он, перекладывая бумаги. — У вас документы на коня есть? Паспорт племенной? Чип? Регистрация в базе?
— Какой паспорт? — Аслан стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула пепельница. — Я его в степи нашел умирающим, выходил, вскормил! Вся округа знает, что это мой конь! Каждый пастух подтвердит!
— «Вся округа» к делу не подошьешь. Слова — это воздух. Юридически конь — ничей. Бесхозное имущество. Дикое животное. А гражданин Марат Эдуардович... ну, скажем так, очень уважаемый человек, меценат. Он предоставил бумаги, что купил похожего жеребца на аукционе в другой области неделю назад. У него все чеки, печати, ветеринарные справки. Всё чисто. Комар носа не подточит.
— Он украл его! Поджег мой дом, чуть нас не сжег заживо и украл! Это бандитизм!
— А вот за клевету можно и ответить, — голос лейтенанта стал жестким, холодным. — Пожар — это бытовуха, проводка у вас старая, гнилая. Экспертиза так скажет, поверьте мне. Идите домой, дедушка. Не лезьте туда, где большие люди дела делают. Вас перемилют и не заметят. Целее будете.
Аслан вышел на крыльцо полиции. Солнце светило нестерпимо ярко, но ему казалось, что мир погрузился в вязкий мрак. У него не было ни связей, ни денег, ни доказательств. Только правда. Но правда в этом мире стоила дешевле бумаги, на которой печатали лживые протоколы.
Тимур ждал его на улице, сидя на бордюре.
— Что сказали?
— Сказали смириться. Сказали, что у вора бумаги крепче моей правды.
— И что мы будем делать? — в глазах внука впервые за всё лето не было иронии или скуки, только страх и робкая надежда на деда.
— Я не знаю, Тимур. Но я его не брошу. Он ждет меня.
Аслан узнал, где находится загородное поместье Марата. Это было несложно — огромный особняк за высоким кирпичным забором с колючей проволокой знали все местные. Это было государство в государстве.
Аслан попытался отправить Тимура домой («Нечего тебе там делать, мал еще, не подставляйся»), но внук уперся.
— Я с тобой. Это и мой дом подожгли.
Они добрались на попутках, потом шли пешком через лес. Аслан, как опытный охотник, нашел лазейку в заборе со стороны оврага — там, где весенний ручей подмыл бетонный фундамент ограждения. Пробрались на территорию уже в густых сумерках, прячась в тенях декоративных кустарников.
То, что он увидел, заставило его сердце сжаться от боли и ярости.
На великолепно освещенном прожекторами манеже, посыпанном дорогим кварцевым песком, происходила казнь. Несколько человек в защитной экипировке пытались подчинить Вихря. Конь был растянут на веревках — «растяжках», не дававших ему ни шагу ступить, ни головой мотнуть. Его черные бока были в мыльной пене и темных потеках крови от шпор.
Марат стоял рядом, в белом костюме, курил тонкую сигарету и лениво давал указания.
— Жестче! — кричал он, выпуская дым. — Сломайте его волю! Он должен понять, кто здесь бог! Электрошокер возьмите, если надо. Он должен ходить как шелковый к субботе, к юбилею! Мне нужен послушный конь, а не этот демон!
Один из охранников ткнул коня электрошокером в круп. Раздался сухой треск разряда. Вихрь дернулся всем телом, мышцы свело судорогой, он издал страшный, горловой стон, похожий на человеческий крик, но не опустил головы. В его глазах, налитых кровью, не было покорности. Там была чистая, концентрированная ненависть.
Аслан не выдержал. В этот момент он забыл, что он один, что ему семьдесят, что у него болит спина, что их много и они вооружены. Он просто не мог смотреть, как мучают его друга, его дитя.
— Не троньте его, нелюди!!! — закричал он страшным голосом, выбегая из темноты на яркий свет.
Он сбил с ног одного охранника ударом плеча, вырвал у другого кнут. Вихрь, услышав родной голос, заржал, рванулся так, что лопнула одна из нейлоновых веревок, звякнул карабин.
— Аслан! — крикнул Тимур, пытаясь помочь, но его тут же скрутили подоспевшие чоповцы.
Силы были неравны. На Аслана навалились трое молодых, тренированных бойцов. Ему заломили руки, ударили под дых, повалили лицом в песок.
Марат подошел неспешно, брезгливо стряхнул несуществующую пылинку с лацкана.
— А, старый знакомый. Я же говорил — жизнь сложная штука. Ты пришел на частную территорию. Проникновение со взломом, нападение на охрану. Я могу тебя посадить лет на пять. Или просто прикопать в лесу под сосной. Никто искать не будет, спишут на возраст и сердце.
Аслан поднял голову, сплевывая песок пополам с кровью.
— Ты не мужчина, — хрипло сказал он, глядя прямо в глаза мучителю. — Ты трус, который прячется за деньгами и охраной. Ты ничтожество. Конь тебя убьет. Он чувствует твою гниль, твой страх. Ты для него не хозяин, ты — добыча.
Марат рассмеялся, но смех вышел нервным.
— Это мы посмотрим. Выкиньте этот мусор за ворота. И парня тоже. И если еще раз увижу кого-то из них ближе километра — переломайте ноги. А конь... теперь он мой по праву трофея. Я его укротил, я его взял, я его сломаю.
Аслана и Тимура буквально вышвырнули на обочину дороги. Старик лежал, глядя в равнодушное звездное небо, и по его морщинистым щекам текли слезы бессилия. Но внутри, под болью ушибов и унижением, разгорался холодный, расчетливый огонь решимости. Теперь это была война.
Прошла неделя. В поместье Марата готовился грандиозный праздник. День рождения хозяина, юбилей. Были приглашены сливки общества: бизнес-партнеры, депутаты, местные чиновники, звезды эстрады. Гвоздем программы должна была стать демонстрация «укрощенного монстра», символа непобедимости именинника.
Аслан лежал дома. Ребра болели, каждый вдох давался с трудом, тело ныло. Тимур ухаживал за ним молча, старательно. Внук изменился до неузнаваемости. Он больше не сидел в телефоне, не жаловался на скуку. Он чинил забор, кормил уцелевших кур, носил воду, а вечерами сидел у постели деда, слушая истории о предках. В его взгляде появилась твердость.
— Дед, — сказал Тимур в пятницу вечером, глядя на огонь в печи. — Я знаю, что ты задумал. Ты хочешь пойти туда завтра.
— Я должен, Тимур. Я чувствую, что завтра все решится.
— Ты не дойдешь. Ты еле встаешь с кровати.
— Я поползу. Я не могу оставить его там умирать или быть игрушкой.
— Тогда я пойду с тобой. И не спорь. У меня есть план. Я знаю, где они паркуют машины персонала.
Утром в день праздника они были у поместья. На этот раз они не прятались в кустах, но и не лезли на рожон. Одетые в простую рабочую одежду, они смешались с толпой наемного персонала, помогающего с разгрузкой кейтеринга и парковкой. Никто не обращал внимания на старика и парня, таскающих ящики с напитками.
На манеже собрались гости. Дамы в шляпках, мужчины с сигарами и бокалами шампанского. Играла живая музыка, оркестр исполнял бравурные марши.
Голос ведущего, усиленный динамиками, разнесся над полем:
— А сейчас — главный сюрприз от нашего именинника! Уникальный дикий жеребец, черный демон степей, покоренный лично мужеством и волей Марата Эдуардовича! Встречайте — Черный Принц!
Ворота конюшни открылись. Четверо дюжих конюхов с огромным трудом вывели Вихря. Конь был великолепен, но страшен. Его взнуздали строгим «мундштуком» — железом с длинными рычагами, который рвал рот при малейшем движении повода. Бока были в шпорах. Глаза коня горели безумием, но он шел странно спокойно, как пружина перед разрывом.
— Он что-то задумал, — прошептал Аслан, стоя за декоративным ограждением в тени туй. Он сжал руку Тимура. — Он не сломлен. Он ждет момента.
Марат вышел в центр манежа под бурные аплодисменты. Он был в белоснежном фраке, сияющий, довольный собой, чувствующий себя римским императором. Он подошел к коню, грубо схватил поводья. Вихрь не шелохнулся, только кожа на его плече мелко дрогнула.
Марат картинно вставил ногу в стремя — уникальное, заказное, инкрустированное серебром — и вскочил в седло. Конь стоял как статуя.
— Видите! — крикнул Марат гостям, раскинув руки. — Нет такой силы, которая не подчинилась бы моей воле! Я взял саму природу под контроль!
Он ударил коня шпорами — дорогими, острыми как бритва шпорами-звездочками.
И в этот миг время словно остановилось. Струна лопнула.
Вихрь не стал брыкаться, «козлить», как обычная непослушная лошадь. Он издал визг, от которого у гостей заложило уши и выпали бокалы из рук. Он встал на дыбы — вертикально, свечкой. Казалось, он сейчас опрокинется назад и раздавит всадника своим весом.
Марат вцепился в гриву, лицо его перекосилось от животного ужаса. Улыбка триумфатора сменилась гримасой смертника.
Вихрь рухнул на передние ноги и тут же мощным рывком головы порвал поводья. Мундштук со звоном вылетел изо рта вместе с кровью. Конь был свободен от управления. Но Марат оставался в седле — его нога, обутая в модный узкий сапог, намертво запуталась в том самом сложном, богато украшенном стремени.
Вихрь увидел низкое ограждение манежа. Прыжок был невероятным, полет птицы. Конь перелетел через барьер вместе с вопящим всадником и помчался прочь от усадьбы, прочь от людей, в сторону гор.
— Он несет его в Волчье ущелье! — в ужасе крикнул Аслан, хватаясь за сердце. — Там обрывы! Они погибнут! Тимур, бежим!
Это была не скачка. Это был полет к смерти.
Вихрь не разбирал дороги. Он летел сквозь подлесок. Ветки хлестали Марата по лицу, раздирая дорогую кожу, превращая белоснежный фрак в лохмотья, сбивая спесь вместе с кровью. Ветер свистел в ушах, заглушая собственные крики о помощи.
Марат пытался выдернуть ногу, но стремя заклинило намертво. Он был заложником собственной гордыни, привязанным к разъяренной стихии. Он был куклой, которую тряс великан.
Впереди показалось ущелье. Страшное место, где плато резко обрывалось вниз, на сотни метров, к острым камням бурлящей горной реки. Местные обходили это место стороной.
Вихрь несся прямо к краю.
«Это конец», — пронеслось в голове Марата. Вся его жизнь — сделки, деньги, клубы, власть, интриги — всё это сжалось в одну секунду леденящего ужаса перед черной дырой небытия. Он понял, что всё, чем он гордился, не имеет никакого значения, когда ты летишь в пропасть. Его миллионы не могли остановить этот бег.
— Прости! — закричал он, сам не зная кому. Богу, в которого не верил? Коню, которого мучил? Старику, которого унизил? Себе?
— Господи, прости!!!
До обрыва оставалось десять метров. Пять. Два.
На самом краю, когда мелкие камушки уже сыпались в бездну, Вихрь сделал невозможное. Он вонзил задние копыта в землю, пропахивая глубокие борозды, сел на скакательные суставы и резко, всем корпусом, развернулся на месте на сто восемьдесят градусов.
Инерция была чудовищной. Крепление стремени, то самое, заказное, которое Марат заказывал у лучших ювелиров ради красоты, не выдержало перегрузки. Металл лопнул с сухим щелчком.
Марата выбросило из седла, как из катапульты. Он пролетел несколько метров по инерции и упал на самый край обрыва, судорожно, срывая ногти, вцепившись пальцами в корни чахлого кустарника. Его ноги болтались над пропастью. Камень, сорвавшийся из-под его ботинка, летел вниз бесконечно долго, прежде чем беззвучно исчезнуть в пене реки.
Он лежал, распластавшись на земле, боясь вдохнуть, глядя вниз, в головокружительную пустоту, и рыдал. Рыдал громко, навзрыд, от страха и от внезапного, ослепляющего осознания ценности простой, голой жизни.
Рядом раздалось тяжелое, хриплое дыхание.
Вихрь стоял в двух шагах. Его бока ходуном вздымались, пена клочьями падала на землю, смешиваясь с кровью из разорванного рта. Конь смотрел на человека, который его мучил. Смотрел сверху вниз своим фиолетовым, умным, нечеловеческим глазом.
Он мог добить его. Один легкий удар копытом — и Марат полетел бы вниз. Никто бы не узнал.
Но Вихрь просто фыркнул. В этом звуке было презрение, но и... великое милосердие силы. Сила не нуждается в жестокости, чтобы доказать себя. Жестокость — удел слабых.
Конь развернулся и, припадая на левую переднюю ногу, медленно побрел прочь. Туда, где пахло полынью и домом.
Аслан и Тимур, задыхаясь от бега, нашли Марата через час. Он сидел на камне, отползши от обрыва метров на пятьдесят, обхватив голову руками и раскачиваясь. Его дорогой костюм превратился в тряпки, лицо было маской из крови и грязи.
Увидев Аслана, Марат вздрогнул, словно от удара током. Он не стал звать охрану, не стал угрожать, не стал кричать. Весь его лоск, вся его спесь остались там, на краю бездны.
— Он... он не убил меня, — тихо, почти шепотом сказал Марат. Голос его дрожал и срывался. — Он мог. Я видел его глаза. Он мог меня столкнуть. Но не стал. Почему?
Аслан посмотрел на него долго, пронзительно, словно заглядывая в самую душу.
— Звери иногда человечнее людей, Марат. У них нет злобы ради злобы. Живи с этим. Если сможешь.
Они прошли мимо него, не оглядываясь, не подав руки, но и не добивая словом.
Вихрь ждал их на холме, на полпути к дому. Он стоял, опустив голову, на фоне заката. Когда Аслан подошел, конь издал тихий, слабый приветственный звук «гу-гу-гу».
Старик обнял мощную шею коня, зарылся лицом в жесткую, пахнущую потом и пылью гриву. Слезы текли по его морщинам, смешиваясь с солью на шкуре зверя.
— Прости меня, брат. Прости, что не уберег, — шептал Аслан. — Больше никогда.
Тимур подошел с другой стороны. Он молча достал перочинный нож и аккуратно начал срезать остатки дорогой, но варварской сбруи, врезавшейся в тело коня.
— Все, хватит, — твердо сказал Тимур, глядя в глаза деду. — Никаких седел. Никаких уздечек. Домой пойдем так. Свободными.
Прошло полгода.
Осень окрасила предгорья в золото, багрянец и охру. Воздух стал прозрачным и звонким, как хрусталь.
На крыльце дома, подновленного и укрепленного свежими досками, сидел дед Аслан. Он выглядел старее после тех событий, движения стали медленнее, но в глазах его светилась глубокая, спокойная радость.
Рядом сидел Тимур. Он не уехал в город осенью, как планировал. Он забрал документы из экономического и поступил на заочное в сельскохозяйственный институт. Он остался помогать деду восстанавливать хозяйство, строить новую конюшню. А еще... рядом с ним сидела девушка, Амина, местный молодой ветеринар, с которой Тимур познакомился, когда они вместе месяцами лечили разорванный рот и сбитые ноги Вихря. Она смеялась над шутками Тимура, и Аслан видел, как внук смотрит на неё — так, как когда-то он сам смотрел на свою жену.
А вдали, на высоком холме, на фоне огромного, пылающего малиновым огнем заката, стоял точеный силуэт черного коня.
Вихрь был свободен. Он больше не носил седла. Он стал хранителем этой долины, духом этих мест. Он подпускал к себе только Аслана, Тимура и Амину.
Марат больше не появлялся в этих краях. Поползли слухи, что он продал конюшню, закрыл игорный бизнес в этом районе и уехал куда-то на север. Говорили, что он сильно изменился, стал тихим, замкнутым и набожным, начал жертвовать огромные суммы детским домам и приютам для животных. Встреча со смертью и великодушием зверя перевернула его душу, вытряхнув из неё мусор тщеславия.
Аслан смотрел на закат, на внука, на коня.
Он понимал, что жизнь прожита не зря. Что самое важное наследство, которое он мог оставить, — это не счет в банке и не особняки. Это понимание того, что любовь, честь, верность и связь с родной землей — это единственные вещи, которые имеют реальный вес в этом мире. Вес, который не утянет тебя в пропасть, а даст крылья.
Ветер с гор принес горький запах полыни и сладкий запах свободы. Вихрь на холме встал на дыбы, приветствуя заходящее солнце, и его могучее ржание разнеслось над степью, как гимн непокоренной, торжествующей жизни.
Эта история стала легендой, которую передают из уст в уста. Напоминанием о том, что истинную силу нельзя купить, а дружбу — продать. И что иногда безмолвные животные учат нас быть настоящими людьми.