За столом пахло валерьянкой, дешёвой колбасой и густым, липким лицемерием. Поминки бабушки Антонины Петровны плавно перетекали в раздел имущества, хотя девять дней ещё не прошли. Лена сидела на краешке стула, сжимая в руке влажный носовой платок. Внутри неё дрожала маленькая девочка, которую снова поставили в угол за то, что она просто существует.
— Ты же старшая, уступи наследство, — тётя Тамара, грузная женщина с массивной золотой цепью, утопающей в складках шеи, говорила тоном, не терпящим возражений. Она положила тяжелую, потную руку на плечо Лены, и та инстинктивно сжалась. — У тебя, Леночка, всё есть. Муж хорошо зарабатывает, квартира в ипотеке, но своя. А Викуле жить негде.
Викуля, тридцатилетняя «девочка» с нарощенными ресницами и вечно капризным выражением лица, громко шмыгнула носом и потянулась за самым большим куском буженины. Она нигде не работала уже пять лет — искала себя. Пока поиски ограничивались лежанием на диване, ведением блога о тяжелой женской доле и требованием денег на «поддержание статуса».
— И правда, Лен, — поддакнула троюродная сестра Света, чьи глаза хищно бегали по комнате, оценивая чешский хрусталь в серванте. — Не по-христиански это. Вика одна, она неприспособленная, ей тяжело. А ты сильная, ты привыкшая тянуть лямку.
Лена молчала, но в ушах звенели воспоминания. Вся её жизнь была историей уступок.
«Ты старшая!» — кричала тётя Тамара, когда десятилетняя Лена плакала над разбитой Викой куклой. «Вика маленькая, ей можно, а ты должна была следить! Отдай ей свою вторую, не будь жадиной!»
Лена вспомнила, как в двенадцать лет ей не купили зимние сапоги, потому что Вике нужно было нарядное платье на утренник. Лена ходила в бабушкиных бурках, а родственники смеялись: «Ну, Ленка у нас простая, ей мода не нужна, она и так сойдёт». Только бабушка Антонина тогда ночью пришла к ней, прижала к себе и прошептала: «Потерпи, ласточка. Ты у меня золотая, а они — пустышки. Бог всё видит. Я тебя в обиду не дам, пока жива». Бабушка тайком сунула ей в руку шоколадку, которую прятала от ненасытной Вики. Это был вкус любви и тайны.
— Я не буду отказываться, — голос Лены дрожал, но она заставила себя поднять глаза на тётку. — Бабушка хотела, чтобы квартира досталась мне. Она мне сама говорила перед смертью. Я заслужила.
— Заслужила?! — взвизгнула тётя Тамара, и её лицо пошло багровыми пятнами. — Ты посмотри на неё! Заслужила она! Да ты просто притворялась добренькой, чтобы квартиру выцыганить! Расчётливая дрянь! Мы тебя сироту кормили, а ты теперь кусок хлеба у сестры отнимаешь?
— Я покупала ей лекарства пять лет! — Лена вскочила, чувствуя, как слёзы застилают глаза. — Я мыла её, я меняла памперсы, когда она слегла! Где были вы? Где была Вика?
— Не смей попрекать нас! — Тамара ударила кулаком по столу так, что звякнули рюмки. — Это был твой долг! Ты молодая, здоровая, а у Викули нервная организация тонкая, она запаха лекарств не выносит! Документов нет! Завещания нет! А по закону мы всё поделим, и ты получишь шиш с маслом, а семью опозоришь судами! Ты хочешь судиться с родной кровью? Совесть у тебя есть?
— Совесть? — в дверях кухни возник Дима, муж Лены. Он стоял, скрестив руки на груди, спокойный и массивный, как скала. — Тамара Павловна, совесть — это не когда грабят того, кто слабее, а когда помнят добро. Лена своё здоровье здесь оставила. А вы даже на похороны не скинулись.
— Не твоё дело, зятёк! — огрызнулась Вика, отшвыривая ногой старого мопса Бублика, который подошел к ней, виляя хвостом. — Пшел вон, блохастый! Развелось защитников! Мы — семья, сами разберёмся!
Собака жалобно взвизгнула и забилась под стол. Этот звук стал для Лены последней каплей. Бублик был единственным другом бабушки, пока «родная кровь» ждала её смерти.
— Не смей трогать собаку! — закричала Лена, чувствуя, как внутри лопается пружина терпения. — Вон отсюда! Все вон из бабушкиной квартиры!
— Ах ты, тварь неблагодарная! — зашипела тётя Тамара, наступая на племянницу грудью. — Да я тебя прокляну! Я всем расскажу, какая ты стерва! Ты ни копейки не получишь, я сделаю так, что ты ещё нам должна останешься! Я тебя в порошок сотру!
— Пойдём в комнату, Лена, — Дима обнял жену за плечи, уводя её из кухни, где воздух стал ядовитым от злобы. — С этими людьми бесполезно разговаривать на человеческом языке. Тут нужен переводчик.
— Какой ещё переводчик? — насторожилась Света, почуяв неладное.
— Юридический, — бросил Дима, забирая дрожащего Бублика из-под стола. — Ждите повестку.
Прошла неделя ада. Тётя Тамара развернула войну. Лене звонили дальние родственники из Саратова, троюродные дядюшки из Тюмени. Все говорили одно и то же: «Побойся Бога, отдай квартиру Вике, ей нужнее, она же неприспособленная». Телефон Лены раскалился от проклятий и манипуляций.
Вика в соцсетях выкладывала слезливые видео о том, как «алчные родственники» выгоняют её на мороз. Тётя Тамара незаконно сменила замки в бабушкиной квартире и уже начала вывозить оттуда антикварную мебель на дачу.
Лена не спала ночами. Ей хотелось всё бросить, подписать отказную, лишь бы этот липкий кошмар закончился.
— Хватит реветь, — сказал Дима одним вечером. — Завтра мы едем к Стасу.
Станислав Львович, армейский друг Димы и один из лучших адвокатов города, выслушал историю с хищной улыбкой.
— Классика, — сказал он. — «Родственники-термиты». Жрут всё, что не приколочено. Лена, вы сказали, тётя Тамара утверждает, что завещания нет?
— Она искала и не нашла...
— А оно есть. Антонина Петровна была мудрой женщиной и предвидела этот цирк. Завещание у нотариуса в депозите. Но это ещё не всё. Дима, тётя снимала деньги с карты бабушки после смерти?
— Да, в тот же день.
— Отлично. Это статья 158 УК РФ. Кража. И статья 1117 ГК РФ. Недостойный наследник. Мы устроим им показательную порку.
Встреча у нотариуса напоминала казнь. Тётя Тамара пришла с Викой и каким-то помятым юристом. Они вели себя нагло, уже обсуждая, какие обои поклеят в спальне.
Когда Стас выложил на стол завещание, лицо тёти Тамары стало пепельно-серым.
— Это подделка! — взвизгнула она. — Мать не могла! Она меня любила!
— Любила? — Стас достал выписку из банка. — А вот это — снятие ста пятидесяти тысяч рублей через два часа после смерти матери. Это уголовное преступление, Тамара Павловна. У вас два варианта: тюрьма и потеря всего, или вы сейчас же возвращаете ключи, мебель и деньги, пишете отказ от претензий и исчезаете.
Тётка обмякла. Весь её боевой запал испарился, оставив лишь страх и жадность. Она подписала всё, что требовалось, трясущейся рукой.
Но на этом история не закончилась. Карма, о которой так любила рассуждать Вика в своём блоге, настигла их внезапно.
Через два дня после позора у нотариуса тётя Тамара, оставшись без денег (пришлось вернуть украденное Лене), решила сэкономить. В приступе жадности и стресса она купила в ларьке у дома какие-то дешёвые рыбные консервы по акции — «две банки по цене одной».
Вечером ей стало плохо. Живот скрутило так, что она упала на пол в коридоре своей старой двушки.
— Вика! — хрипела Тамара, корчась от боли. — Викуля, вызови скорую! Я умираю!
Вика вышла из своей комнаты при параде: яркий макияж, короткое платье, облако сладких духов. Она брезгливо посмотрела на мать, ползающую по ковру.
— Мам, ну чего ты начинаешь? Опять спектакль? — фыркнула Вика, поправляя причёску в зеркале. — Я не могу, меня такси ждёт, мы с девочками в клуб едем, у нас столик заказан. Выпей угля и ложись спать. Не будь эгоисткой, не порти мне вечер.
Хлопнула входная дверь. Тётя Тамара осталась одна в темноте коридора, сжимая в руке телефон. Ей пришлось самой вызывать врачей, превозмогая боль и тошноту. В больнице диагностировали тяжёлое пищевое отравление и обезвоживание. Она пролежала под капельницами неделю. Вика навестила её один раз — забежала на пять минут, чтобы пожаловаться, что в квартире без мамы «нечего жрать».
Лена узнала об этом случайно, от соседки. И, к своему удивлению, не почувствовала ни злорадства, ни жалости. Только пустоту.
Вечером они с Димой сидели на кухне возвращенной квартиры. Бублик, довольный и сытый, храпел у батареи. Лена смотрела на фото бабушки.
— Знаешь, — сказала она, — бабушка ведь всё знала про них. Поэтому и защитила меня этим завещанием. Она знала, что они меня сожрут.
— Но ты оказалась не по зубам, — улыбнулся Дима.
Телефон Лены пиликнул. Сообщение от тёти Тамары: «Лена, я в больнице. Вика не помогает. Привези бульона и денег на лекарства. Ты же племянница, должна понимать...»
Лена на секунду замерла. Старая привычка быть «хорошей девочкой» дёрнулась где-то в глубине души. Но потом она вспомнила бабушкины слёзы, которые та прятала, вспомнила свои унижения и равнодушие Вики.
Она молча нажала «Заблокировать». Затем зашла в контакты и проделала то же самое с номером Вики.
Тишина в квартире перестала быть пугающей. Она стала уютной. Лена налила чаю. Справедливость — это не всегда громкие фанфары. Иногда это просто возможность спокойно пить чай, зная, что никто больше не посмеет вытирать об тебя ноги.
Интересно, понимают ли люди, подобные Тамаре, что в конце жизни стакан воды им подаст не избалованная «принцесса», которую они вырастили, а сиделка, нанятая на остатки пенсии, если повезёт.