— Нет, ну ты погляди, где у них соль стоит! — сказала она, заглянув в верхний шкаф, будто проверяла, нет ли там мышей. — На самой верхотуре. Кто ж так хранит? У меня бы за одно утро весь порядок на место пришёл.
Анна только глубоко вдохнула. Второй час свекровь на кухне. И кажется, воздуха стало меньше. Пахло хлоркой и чем‑то кислым — она опять «помыла» холодильник, хотя днём ранее Анна сама скребла его до блеска.
— Мам, может, я потом сама? — робко сказала она, вытирая руки.
— Да что ты, дочка, не напрягайся. Я же помочь приехала. — Свекровь улыбнулась быстро, но взгляд остался колючим. — Ты иди, отдохни. А я тут чуток всё подправлю, по‑людски.
По‑людски. Это значило: переставить всю кухню. Уже стоял перекособоченный стул, кастрюли перемещались с полки на полку, а хлебница исчезла.
Анна присела на край дивана и посмотрела на часы. Её маленький сын дремал в соседней комнате, муж на смене. Она мечтала о тишине и пледе. Но вместо этого слышала скрип половиц и хлопанье ящиков.
Вдруг — зловещий звук мусорного ведра.
— Мам, вы чего выбрасываете?
— Так это ж колбаса. Срок давно прошёл! Даже не сомневайся, вредность одна.
— Я вчера покупала.
— Не спорь, Анна. Свежие продукты не должны пахнуть специями.
Анна замолчала. В горле подкатил комок. Она знала: спорить — бесполезно. Но внутри уже что‑то шевелилось.
Вечером кухня сияла — и пугающе блестела. Всё не на своих местах: чашки, ложки, чай стоял в банке из‑под кофе. Свекровь, довольная собой, включила телевизор — шёл какой‑то ток‑шоу про семейные ценности.
— Вот смотрю на них, — сказала она с укором, — и думаю, хорошо, что я вовремя приехала. А то бы вас разлад совсем поглотил. Мужики, они, знаешь, какие. Чистота им нужна. Уют. Не бардак этот ваш молодежный.
Анна промолчала. Чистота, уют… а за окном моросящий дождь, запотевшие окна, на батарее сохнут мокрые носки сына. Уют — это когда тебя не трогают.
— Мам, а вы надолго? — тихо спросила она.
— Пока не приведу тут всё в порядок. А что? Уже тяготит?
Слова кольнули, как иглой.
Она натянуто улыбнулась:
— Да нет, конечно.
На следующий день Анна проснулась от гула стиральной машины. Было темно, короткий зимний день едва тлел за окном. Встав, она ощутила холод в квартире — форточка настежь. Свекровь стояла у раковины, рукава закатаны, на голове косынка.
— Мам… а вы что это стираете?
— Да вот, твои наволочки. Как‑то затхло пахнут.
— Они чистые… Я только вчера меняла постель.
— Ну так ты, видно, порошка пожалела. Я уже всё переделала, не переживай.
Анна шла на кухню, чувствуя, как под ногами скрипят половицы, а плечи каменеют. Холодный чай стоял на столе, холодильник наполовину пуст.
— Мама, а где детский йогурт?
— Выбросила. Продукт жидкий, наверняка уже прокис. Ребёнку нельзя. Я лучше кашки ему сварю, посытнее будет.
Анна села и закрыла лицо руками.
— Мам, я вас очень прошу… не перестраивайте всё под себя. Я не успеваю ничего найти.
— Вот ты и не успеваешь — потому что нет порядка. А я, между прочим, ради вас стараюсь!
Она сказала это с таким упрёком, что слова повисли в воздухе, будто пар над кипятком.
Днём пришёл муж. Усталый, в рабочей форме, но сразу оживился:
— Мам! Вот сюрприз.
Свекровь всплеснула руками, поцеловала сына, поставила на стол блюдо с картошкой.
— Аня, ты не поверишь, какие котлеты получились! Настоящие, как в столовой после школы.
Анна стояла у плиты и молча смотрела, как муж ест. Он хвалил, улыбался. Свекровь сияла.
— Вот видишь, — прошептала она дочери‑в‑законе. — Мужчинам надо по‑домашнему. А не эти твои йогурты с семечками.
Анна больше не отвечала. Только взяла тарелку и поставила в раковину. Вода зашипела — слишком горячая, пар обжёг ей пальцы.
Вечером напряжение свело воздух в комнате. Свекровь лежала на диване, читала журнал, а Анна металась между шкафами, ищя детский термометр. Ребёнок чихал.
— Мам, вы термометр не видели?
— Он у тебя в третьем ящике, под полотенцами. Я порядок навела, чтоб не валялось.
— Не могу найти!
— Да что ты нервничаешь, Господи. Вот же он, — достала и бросила на стол. — Всё у тебя не слава Богу.
Анна почувствовала, как по спине прошёл ток. Грудь тяжело вздохнула. Она села напротив и тихо произнесла:
— Мам, может, вы отдохнёте домой?
Свекровь подняла брови:
— Что значит домой? Я у себя дома не отдыхала столько, сколько тут бегаю. Ты что, выгоняешь меня?
Муж вышел из ванной, замер на полпути:
— Что за разговоры?
Обе обернулись. Анна почувствовала, как мир становится тесным, слова путаются, а воздух режет горло.
— Никто никого не выгоняет, — быстро сказала она. — Просто… я… устала.
— Устала! — передразнила свекровь. — От чего? У тебя мать под рукой, муж, ребёнок. Живи и радуйся. А ты всё "устала, устала". Молодёжь нынче слабая.
Анна отвернулась к окну. На стекле медленно сползала капля, за ней ещё одна. Моросящий дождь шёл третий день, будто небо тоже не могло успокоиться.
— Мам, я пойду погуляю, — сказала она тихо, беря куртку.
— В такую слякоть? С ума сошла.
Но Анна уже вышла на лестничную площадку. Пахло сыростью и мокрыми валенками. Соседская форточка хлопнула, где‑то сверху бежал ребёнок.
Она спустилась вниз, в темноту подъезда, постояла у двери. Глаза стекленели. Казалось, единственный способ вернуть дыхание — это уйти.
Когда она вернулась, квартира будто посерела. Сын спал, свекровь на кухне.
— Ты где шлялась? — холодно спросила она. — Я уж подумала, что ты и ужин забудешь приготовить. Всё на мне.
Анна сжала зубы. Взгляд упал на кастрюлю — борщ, густой, но уже остывший. Ложка застывшая в половнике, жирная полоска на краю. Она подошла, зажгла плиту.
— Мам, больше не трогайте мои вещи.
— Что?
— И не выбрасывайте еду. Не переставляйте мебель. Не стирайте.
Свекровь фыркнула, в голосе сталь:
— Вот теперь точно вижу, кто в этом доме хозяйка. А я думала, внуку пользы несу. Ну хорошо, не трону. Только потом не удивляйтесь, если ваш мужик начнёт искать порядок в другом месте.
Эти слова упали тихо, но больно. За спиной зашипел борщ — перекипел. Анна выключила комфорку, не оглядываясь.
— Вы на что намекаете? — спросила она.
— Ни на что. Просто говорю, как есть. Мужчинам уют нужен.
Анна подняла глаза — в них стоял блеск. Тихо, ровно:
— Тогда, может, вы ему и постелите уборную?
Свекровь дернулась, стул скрипнул. Воздух натянулся, как струна.
Муж появился в дверях, тень упала от света лампы:
— Это что сейчас было?
Анна медленно обернулась, чувствуя, как спина горит от взгляда свекрови.
— Было то, что я больше не выдержу.
Муж молчал, лишь шагнул ближе, и в этот миг её рука случайно задела чашку. Она упала, разбилась на сотни осколков.
Тишина врезалась, как нож. В эту секунду Анна поняла — дальше всё изменится.
Муж стоял посреди кухни, словно его кто-то прибил к полу. Осколки чашки рассыпались под ногами, блестели в свете лампы. Свекровь тяжело выдохнула и демонстративно взяла тряпку.
— Вот до чего доводят — нервы, усталость… А я ведь хотела как лучше.
Анна молчала. Стояла, облокотившись о стол, и чувствовала, как пульс отдаётся в висках. Ребёнок мог проснуться, но это уже не имело значения. Дальше молчать будет нельзя — слишком долго копилось.
— Мам, вы приехали помочь, но вы разрушаете мой дом, — сказала она, не поднимая голоса.
— Твой дом? — горько усмехнулась свекровь. — Интересно. А ипотеку кто платит? Мой сын! А кто тебе кухню покупал? Мой сын! Так что не спеши делить дом на мой и твой.
Он стоял рядом, растерянный.
— Мам, ну хватит, — выдохнул он. — Мы все устали.
— Нет, сынок, — резко ответила она. — Я не устала. Я вижу, как тут всё идёт под откос. Женщина не может держать дом в порядке — потом удивляется, почему муж поздно домой.
Эти слова будто выбили воздух из лёгких. Анна подошла к окну, глядя на мокрые огни двора. Холодное стекло коснулось лба.
— Это вы сейчас на что намекаете? — спросила она тихо, почти с усмешкой.
— На то, что ты занимаешься всем, кроме семьи. Телефон, чай, подруги… всё у тебя "устала". Смешно.
Анна повернулась. Голос сорвался:
— Вы не видите ни дня моего, ни ночи. Вы не стояли в четыре утра с температурой у ребёнка, не стирали в раковине, когда машинка сломалась, не тянули смены мужа. Вы просто вошли и всё переделали под себя. Потому что боитесь, что без вас мы справимся.
Муж открыл рот, но не успел сказать. Свекровь громко хлопнула дверцей шкафа.
— А знаешь, что? Делайте как хотите. Хотите — живите в грязи. Хотите — ешьте свои йогурты. Я молчать больше не стану.
Она вытащила из сумки носовой платок, стянула его узлом, бросила на стол:
— Я поеду домой. Только не звони потом, когда снова всё развалится.
Анна опустила взгляд. Без слёз, без вздоха. Просто пустое облегчение. Словно после шторма.
***
Свекровь ушла под утро. Хлопнула дверь, оставив за собой запах дешёвых духов и старого крема. Муж ещё долго ходил по квартире, собирал валявшиеся вещи, потом сел.
— Зря ты так, — тихо сказал он. — Она ведь добра хочет.
— Добра себе, — ответила Анна. — Ей важно чувствовать власть.
Он посмотрел на неё, устало.
— Это ведь моя мать.
Анна кивнула:
— А я — твоя жена. И у нас должен быть дом, где никому не нужно доказывать, кто в нём главнее.
Муж встал, подошёл, но ничего не сказал. Они оба знали — разговор ещё не окончен.
***
Следующие дни прошли в тишине. Без звонков. Без визитов. Без запаха хлорки.
Анна занялась сыном, переставила всё обратно, выкинула пару старых банок, зашила занавеску. Дом приободрился. Воздух стал легче.
Но вечером, когда за окном висел промозглый холод и короткий день клонялся к темноте, в телефоне мигнуло сообщение:
*«Надеюсь, не голодаете. Если всё плохо, могу приехать».*
Анна долго смотрела на экран. Хотелось стереть, но она задержала руку. Написала коротко:
*«Спасибо, у нас всё хорошо».*
И будто поставила точку, не только в сообщении — во всём.
***
Прошла неделя. Муж пришёл с работы хмурый.
— Мам говорит, ты ей грубишь.
— Мы не общались.
— Она звонила мне. Сказала, ты на неё крикнула, выгнала, чашку разбила.
Анна усмехнулась:
— Чашку да, разбила. Случайно. А выгнала — нет. Она сама ушла.
Он не ответил. Только вздохнул, снял куртку и пошёл в спальню. Через приоткрытую дверь донёсся шорох — звонил матери.
Слова не слышались, но по интонации было ясно: оправдывается, что дома всё спокойно, жена добрая, не злится. Но тон… тон был виноватый. Перед ней — за мать. Перед матерью — за неё.
И тогда Анна поняла: битва не окончена. Свекровь уехала, но осталась в их разговорах, в углах, в зеркале. Она — часть их жизни, тень, от которой не избавиться.
***
День выдался серым, как подтаявший снег. На кухне гудела стиральная машина. Сын рисовал солнце на запотевшем окне.
Анна смотрела на него и вдруг ощутила — снова кто‑то нарушил границу. Маленький укол на затылке, холод внутри.
На столе лежала записка, которую она не замечала раньше. Потёртый листок, аккуратный почерк:
*«Анна, я оставила для внука котлетки в морозилке. Только не ешь их сама — жирные, тебе вредно».*
Листок дрожал в её пальцах. В морозилке действительно стояла форма — завернутая в полиэтилен.
Она открыла дверь. На пороге стояла соседка с того же этажа:
— Привет, Ань, ты чего дверь не закрыла? А я вот тут… видела твою свекровь. Сегодня днём была. С ключом своим. Сказала, что ненадолго.
Анна застыла, не веря.
— Сегодня?
— Да, часа в два. Пакет тяжелый несла, ещё жаловалась, что ты всё вверх дном перевернула.
Внутри что‑то щёлкнуло. Ключ. Свой ключ. Который Анна думала, потерялся.
Холод по спине, будто окно распахнули настежь. Она выдохнула — коротко, нервно. Молча пошла к комоду, достала связку ключей. Ни одного лишнего не хватало. Значит… копия.
Сын подошёл, посмотрел на неё снизу вверх:
— Мама, бабушка опять придёт?
Она посмотрела на дверь. Замок блестел, свежая царапина возле щели замочной скважины.
— Нет, сынок, — сказала тихо. — В этот раз всё будет по‑другому.
Она взяла отвертку.
Конец 2 части.***