Галина стояла у раковины и терла кружку содой. Вода текла тонкой струйкой — кран опять подтекал. На плите булькал суп. В кухне пахло укропом и чем-то кислым.
— Не кипятись, — тихо сказал сосед из-за двери. — Они всё равно решат как им удобно.
Она не ответила. Только прижала губы, будто боялась, что из них вырвется крик.
Сегодня был день оглашения завещания.
— Что ты, Галь, совсем с ума сошла? — крикнула утром Марго, нотариус. — В шестьдесят километров ехать в гололёд? Почта всё принесёт!
Галя поехала. По привычке. Десять лет опекала мать — к поликлинике, к моргу, теперь вот к нотариусу. Последний маршрут.
Брат, конечно, не приехал. Неудобно, видите ли, с работы отпрашиваться. Смешно — он десять лет ни разу не отпрашивался навещать мать, а теперь — при делах.
Галина вытерла руки о старенькое кухонное полотенце. На подоконнике стоял тот самый сервиз — выщербленные блюдца, облупленная позолота. Мать берегла, «свадебный, красивый». Галя трогать боялась. Стоял годами, теперь вдруг стал её официально.
Нотариус положила бумаги на стол без выражения:
— Квартира — сыну. Мебель и личные вещи — дочери.
Слово «дочери» прозвучало так буднично, будто речь шла о ненужных мелочах.
Галя кивнула.
— А сервиз? — спросила.
— Вещь. Значит, вам.
Она даже засмеялась — тихо, будто отступая в сторону от самой себя. Потом вышла на улицу, где моросил мелкий противный дождь. Ноги промокли почти сразу.
Брат, Андрей, стоял у машины, курил.
— Ну что? — спросил.
— Всё, как ты хотел, — ответила она.
Он пожал плечами.
— Я ничего не хотел. Маман сама решила.
Она посмотрела на него: аккуратный шарф, перчатки, чистые ботинки. Весь такой приглаженный. Маман решила. Конечно.
Десять лет ночей, когда она переворачивала мать в кровати, когда снимала простынь, стирала, слушала хриплое дыхание. А мама всё звала его — «Андрюшенька, приедет». Он приезжал. Один раз. С женой. На час.
— Ладно, не дуйся, — сказал он, бросая окурок в лужу. — Жить-то где ты будешь?
— Тут, — ответила. — Сервиз-то мой.
Он скривился.
— Слушай, не начинай, ладно? Я так же переживал. Просто я не умею это показывать.
— А я умею? — спокойно спросила она.
Он не ответил. Завёл машину, опустил стекло:
— Если что, продай. Мы могли бы вместе на что-то нормальное взять.
Машина уехала. Ветер пригнал капли в лицо. Она стояла, пока шум мотора не стих.
Дома — сырость. Батареи чуть тёплые. Половицы поскрипывают. Тиканье часов. Суп остыл.
Она налила себе немного водки — редкий случай, но вроде повод. Села за кухонный стол. Перед ней — коробка с сервизом. На крышке трещина. Внутри — белый фарфор, голубой рисунок, края обрамлены золотом.
Каждую чашку мама протирала перед праздниками. По привычке — «вдруг гости». Гости давно не приходили.
Она достала одно блюдце, перевернула — на донышке изнутри аккуратная надпись шариковой ручкой: «Гале — мой свет. Прости». Почерк дрожащий, стариковский.
Галина закрыла глаза. Пальцы чуть вибрировали, будто она снова держала термометр, проверяя матери температуру.
На дне коробки — конверт. Маленький, запечатанный. На уголке — та же подпись.
Галя выдохнула и аккуратно вскрыла. Бумага потемнела, пахла нафталином и чем-то аптечным.
«Не обижай Андрюшу, он слабый. Но знай: квартира не твоя только на бумаге. Тебе — ключ. Он в старом чайнике. Не забудь».
Что за ключ? Какой чайник?
Посмотрела на полку — старые кастрюли, жестяные банки, тот самый эмалированный чайник с выцветшими цветами. Подняла крышку. Внутри — сложенный газетный лист и железный ключ.
Под ним — записка: «Подвал дом 17, ячейка 6. Не открывай при сыне».
Она села обратно на табурет. Суп застывал в тарелке. За стеной загрохотал мусоропровод.
Телефон вспыхнул — сообщение от брата: «Скоро заеду, надо обсудить кое-что».
В глазах защипало — не от слёз, от напряжения. Она встала, сунула ключ в карман халата.
— Ладно, мам, — сказала тихо, — посмотрим, что ты там спрятала.
Слышался скрип половиц, когда она прошла в коридор и достала из шкафа старую куртку. Молния не застёгивалась, зубцы разошлись.
На улице опять моросило. В подъезде пахло сыростью и хлоркой. Она спустилась вниз, наощупь, свет мигал. В подвале было темно, но в кармане оказался фонарь — тот, которым она когда-то светила матери ночью, когда та звала: «Галочка, воды».
Подвал гудел трубами. Она нашла свой замок. Ячейка №6. Повернула ключ — легко, будто ждал.
Внутри — картонная коробка, перевязанная белой бечевкой. На крышке — газетная вырезка: колонки объявлений 1996-го года. На самом углу — слова: «Продается участок, срочно».
Сзади донеслось:
— Галя?
Она обернулась, удивлённая. В проёме стоял Андрей. В руке — тот же фонарь.
— Что ты тут делаешь? — тихо спросила она, чувствуя, как по спине проходит холод.
Он шагнул ближе.
— Искал тебя. Не думал, что ты сюда полезешь.
— А чего не думать-то? — еле слышно сказала Галя. — Мама же просила не открывать при тебе.
Его лицо перекосилось.
— Что?
Галя прижала коробку к груди.
— Ничего. Просто странно, что ты знал, куда идти.
Он молчал. Потом выключил фонарь. В подвале стало черно, только сверху из щели падала тонкая полоса света.
— Отдай, Галь, — сказал он ровным голосом. — Это не твоё.
Галя стояла в темноте, прижимая коробку к груди. От фонаря Андрея тянуло резким светом, лицо брата казалось чужим.
— Слушай, отдай, и всё, — сказал он тише. — Не устраивай цирк, ладно?
Она не отвечала. Слышала, как где-то за стеной гудят трубы и капает вода. Холод медленно полз по запястьям.
— Я не знаю, что там, — сказала наконец. — Но мама велела не показывать тебе.
— Да мама уже десять лет как ничего не понимала! — вспыхнул он. — Ты что, её писульки всерьёз?
Галя прижала коробку крепче, шагнула к лестнице.
— Тогда тем более, чего ты волнуешься?
Он перехватил её за рукав.
— Галь, я нормально говорю. Там могли быть документы. На квартиру. Может, она хотела тебе оставить, потом передумала. Не хватало ещё, чтобы ты сейчас всё испортила.
— Испортила что? Твоё спокойствие?
Он чуть нахмурился, потом вдруг отпустил.
— Делай что хочешь, — бросил он. — Только потом не жалуйся.
Он ушёл первым. Скрипнула дверь. Свет мигнул и погас.
Галя вышла на улицу уже через минуту. Моросил дождь. Мокрый асфальт блестел под фонарём. Ключ она сунула поглубже в карман.
Дома коробку она не сразу открыла. Сначала поставила на стол, включила чайник. Вода зашипела, крышка подрагивала. Из крана опять потекла тонкая струйка.
Она наливала себе чай, когда в дверь позвонили.
— Кто там?
— Это я, соседка, Анна из пятой, — знакомый голос.
Галя приоткрыла дверь. На пороге — крохотная сухонькая женщина, в вязаном жилете.
— Я тут уборку делала, — протянула она старую тетрадку. — Ваша мама как-то приносила. Сказала оставить у меня, если что. Я и забыла совсем. Сейчас увидела — твоя фамилия.
Тетрадка была зелёная, в клеточку, с выцветшим названием «Домашние записи». На первой странице — знакомый почерк: «Галиночке. Если меня не станет».
Галя вернулась за стол. Руки дрожали, но не от страха — от напряжения, словно мышцы слишком долго молчали.
В тетрадке — записи: лекарства, телефон врача, список долгов. На последней странице — аккуратно вырванный угол и короткая приписка: «Деньги спрятала под печкой, что бы не продали участочек. Наш дед строил».
Галя подняла глаза к окну. Снаружи уже темнело, лампочка в подъезде мерцала, как пульс.
Она подошла к печке — старой, ещё с тех времён, когда мать грела на ней молоко. Там, между кирпичами и трубой, действительно что-то лежало. Конверт, туго свёрнутый.
Открыла. Внутри — несколько старых купюр, бумага на участок в деревне и письмо. «Если Андрюша не позвонит хотя бы раз в месяц, — оставь всё себе».
Она засмеялась. Не радостно. Как будто кто-то невидимый подтвердил её усталость.
В это время телефон снова вспыхнул. Сообщение:
«Ты, наверное, уже нашла. Давай поговорим. Я у подъезда».
Она подошла к окну: действительно, внизу стоял брат. Без шарфа, без перчаток, босовато как-то.
— Чего тебе? — окликнула она из окна.
— Надо объяснить. Там не всё так просто, — он глядел вверх. — Мама обещала, что всё будет честно. А ты копаешься.
— Почему тебе важно, если всё твоё?
— Потому что я тоже не спал спокойно эти годы!
Она посмотрела на него: глаза усталые, на лице растерянность. Хотел сказать ещё что-то, но молчал.
— Поднимайся, — сказала она.
Через минуту он стоял в кухне. Мокрая куртка капала на пол.
На столе — раскрытая коробка и тетрадь.
— Так вот, — сказала Галя спокойно. — Тут бумаги. Участок в Суханове. На меня.
Он посмотрел в сторону, потом опять на сестру.
— Отдай. Пополам поделим.
— Это не квартира. У нас договорённость другая.
— Мы же семья!
— Мы соседи, попросившие не шуметь, — сказала она. — И всё.
Молчание затянулось. Капала вода из крана. Где-то наверху по полу прошлись шаги.
Вдруг Андрей подошёл, взял бумагу, но Галя быстро прикрыла ладонью.
— Только попробуй, — тихо сказала она.
Он остановился.
— Ну и что ты теперь? Дача? Земля? Что тебе это даст?
— Мне? — Галя улыбнулась. — Возможность не видеть тебя.
Он шумно втянул воздух, будто хотел что-то сказать, но не вышло. Потом развернулся и хлопнул дверью.
Тишина. Время будто застыло.
Галя открыла газету, ту самую с подвала. Между строк обнаружился ещё один конверт — меньше, плотный. Внутри — фотография: мама, Андрей и она, ещё дети. На обратной стороне — подпись матери: «Ключ к вам обоим в моём старом доме. Не деньгам, а прощению».
Галя долго смотрела на снимок. Потом положила на стол.
Ночью долго не спала. Мысленно ехала по дороге к деревне — та, что под Сухановом. Мама туда часто тянулась, к родне, которую никто не помнил.
Утром собралась и вышла. На улице легкий мороз, сугробы во дворе, шум автобуса. В руках — сумка и тот самый ключ.
— Куда путь держишь? — спросила Анна из пятой, когда Галя проходила мимо.
— Разобраться немного. С матерью.
Пожилая кивнула одобрительно.
Автобус гудел, стекла запотели. В деревне через полтора часа ветер свистел между заборами. Дом №17 — старый, облупленный, но крыша цела.
Галя достала ключ. Подошёл идеально.
Внутри — запах затхлой древесины и влажного полотна. На столе пыль, цветочная скатерть, банка с пуговицами. В углу сундук.
Села, открыла. Внутри — аккуратно сложенные конверты: «Галина», «Андрей». И ещё один, общий, на котором написано: «Чтобы поняли, кто кем был».
В груди всё сжалось.
За окном скрипнул снег. Она не сразу поняла, что не одна. Из сеней донёсся звук шагов.
— Я знал, что ты сюда поедешь, — сказал Андрей, входя. — Без меня тебе не справиться.
Галя сжала конверт.
— Мама всё знала наперёд, — добавил он, глядя на сундук. — Только одному из нас она оставила правду.
Он сделал шаг ближе, и в воздухе стало густо, как перед грозой.
— Ну так что, сестра? — спросил. — Откроем вместе или опять скроешь?
Конец.***