Одна. Беременная. Без денег, без дома, без надежды. После предательства мужа у неё остаются лишь последние пять тысяч — и память о словах деда: «Когда совсем тяжко станет — мой дом тебя примет».
Она уезжает в забытое село, где её ждёт пустой старый дом, тайны прошлого — и неожиданная встреча, способная изменить всё. Но сможет ли она открыть сердце после боли? Сможет ли простить себя и других? И хватит ли ей сил начать жизнь заново… ради ребёнка?
После измены мужа я осталась одна — беременная, без квартиры и с последними пятью тысячами в кармане.
Тогда я вспомнила слова деда:
— Внученька, когда совсем тяжко станет — мой дом тебя примет.
И я поехала.
***
Автобус вздрагивал на каждой выбоине, будто сам сомневался в правильности выбранного пути.
Анна сидела у окна, прижимая к груди потёртую сумку с документами и фотографию деда Арсения в деревянной рамке.
За стеклом сентябрьский дождь превращал мир в акварель: серые маски деревень, размытые силуэты придорожных тополей, бесконечная палая стерня.
Двести километров до Ивановки.
Двести километров от той жизни, что рухнула в одночасье.
Под дедовым пальто — тёмно-синим, пахнущим нафталином и далёким детством — округлившийся живот уже невозможно было скрыть. Седьмой месяц.
Малыш толкался изнутри, напоминая о себе, о том, что теперь она не одна.
Анна положила ладонь на живот, ощущая под пальцами упругий толчок.
— Потерпи, сынок. Скоро будем дома.
Дома…
Странное слово. Дом — это не просто стены и крыша.
Дом — это там, где тебя ждут. Где тебе рады.
А её ждал только пустой дедовский дом в селе, который она помнила смутно — по летним каникулам давних лет.
Автобус качнуло особенно сильно, и Анна невольно вспомнила…
***
Шесть месяцев назад. Март.
Ранняя весна пришла неожиданно: снег таял, превращаясь в грязные ручьи.
Анна поднималась по лестнице панельной девятиэтажки, считая ступеньки. Пятый этаж.
Вечерняя смена в аэропорту выматывала, но она радовалась каждому рабочему дню — деньги были нужны.
Дмитрий только получил повышение до заместителя начальника цеха, но почему-то не спешил делиться зарплатой.
А у Анны была тайна. Неделю назад две полоски на тесте перевернули её мир.
Она решила устроить сюрприз: испечь любимый пирог мужа, накрыть стол, зажечь свечи… Сказать.
И всё изменится. Дмитрий обрадуется, обнимет, прижмёт к себе — так, как раньше, когда они только поженились. В 2001 году он смотрел на неё, будто она была центром вселенной.
Ключ повернулся в замке.
Анна толкнула дверь — и замерла.
В прихожей, небрежно сброшенные на коврик, лежали чужие туфли — красные, на высоком каблуке.
Из комнаты доносились голоса. Женский смех. Потом — тишина, тягучая и липкая, как мёд.
Анна сделала шаг. Другой. Толкнула дверь в комнату.
На их диване — том самом, что они выбирали в мебельном магазине, торговались и радовались скидке — сидели двое.
Дмитрий застёгивал рубашку не спеша, будто его застали не за изменой, а за чтением газеты.
Рядом женщина натягивала платье — яркое, обтягивающее, с глубоким вырезом. Тёмные волосы растрёпаны, помада размазана.
— Рано пришла, — произнёс Дмитрий, поднимая голову. В его глазах не было ни стыда, ни раскаяния — только лёгкое раздражение, будто его оторвали от важного дела.
Женщина — позже Анна узнала, что её зовут Елена, коллега с завода — бросила на неё взгляд, в котором смешались вызов и неловкость. Она была из тех, кто умеет отбирать чужое, но в глубине души стыдится этого умения.
Анна стояла в дверях. Сумка выскользнула из рук и глухо упала на пол.
Внутри что-то оборвалось — тонко, как нить, на которой держалась её жизнь. Обрыв был беззвучным, но таким явственным, что она почувствовала его физически — где-то между рёбер.
— Анна, нам нужно поговорить, — сказал Дмитрий, вставая и разглаживая брюки. Голос его был холоден и отстранён, словно они обсуждали коммунальные платежи. — Я больше не могу так жить. Теперь, когда я заместитель начальника цеха, мне нужна женщина соответствующего уровня. Ты же понимаешь — статус обязывает.
Слова падали на неё, как камни, придавливая к полу.
— Уходи, — произнесла Анна. Голос прозвучал тихо, но в нём была сталь. — Уходи отсюда. Сейчас же.
Дмитрий приподнял бровь, удивлённый. Он ожидал слёз, истерики, мольбы. А получил спокойствие, твёрдое, как лёд.
— Как скажешь, — пожал он плечами, подхватил пиджак. — Завтра подам на развод. Легче для всех.
Елена проскользнула мимо Анны, не глядя в глаза, подхватила туфли. Её духи остались в воздухе — сладкие, приторные, тошнотворные.
Дверь захлопнулась.
Анна опустилась на пол прямо в прихожей, обхватив руками колени. Плакать не хотелось.
Внутри была только пустота — выжженная, как степь после пала.
И ребёнок. Ребёнок, о котором она собиралась сказать сегодня вечером.
— Он не узнает, — решила Анна, глядя в темноту коридора. — Никогда.
***
Через месяц, в апреле, развод был оформлен.
Анна сидела на деревянной скамье в коридоре суда, стиснув кулаки. Живот уже начал округляться, но широкая блузка скрывала изменения.
Дмитрий сидел напротив, рядом с Еленой, перелистывал какие-то бумаги, зевал.
Судья — пожилая женщина с равнодушным лицом — зачитывала решение монотонным голосом:
— Брак расторгнут. Имущество — квартира — остаётся мужу, так как была подарена его родителями до свадьбы. Анне полагается половина совместно нажитого — десять тысяч рублей со сберкнижки.
На них можно было прожить два месяца, если сильно экономить.
После суда Дмитрий поймал её у выхода, лёгкой улыбкой на лице.
— Фух, обошлось без последствий. Как представлю, что пришлось бы алименты платить… — Он покачал головой, будто избежал страшной напасти. — А ты молодец, Анна, что за это время не забеременела. Умница.
Анна посмотрела на него — на этого человека, с которым делила постель три года, которому верила, которого, как ей казалось, любила.
Сейчас перед ней стоял чужой. Пустой.
— Прощай, Дмитрий, — сказала она и пошла прочь, не оглядываясь.
***
Следующие недели были похожи на марафон по болоту.
Анна ходила на собеседования, пытаясь найти хоть какую-то работу. Живот округлялся всё заметнее.
В торговом центре администратор, молодая женщина в строгом костюме, окинула её оценивающим взглядом:
— Извините, но мы ищем сотрудника на долгосрочную перспективу. А вы… — она выразительно посмотрела на живот, – вам скоро в декрет.
В кафе менеджер даже не дал договорить:
— Официантки должны быть мобильными. А с животом вы поднос не удержите.
В продуктовом магазине, в бутике, в офисе турфирмы — везде один ответ: вежливый отказ или невежливый. Суть одна — беременная женщина никому не нужна.
Деньги таяли. Две тысячи — за комнату у пожилой хозяйки. Еда. Проезд. Витамины для беременных — на которые Анна тратилась в последнюю очередь.
Вечером, в душной съёмной комнатушке на первом этаже старой «хрущёвки», она сидела на продавленной кровати и считала деньги.
— Три тысячи семьсот рублей на карточке… ещё тысяча двести наличных.
Она погладила живот, ощущая под ладонью слабое шевеление.
Малыш требовал пространства, еды, заботы. А она не могла дать ему даже крыши над головой — через месяц её выгоняли.
И тогда Анна вспомнила.
Дед Арсений. Его дом в селе Ивановка.
— Внученька, когда совсем тяжко станет — дом тебя всегда примет. Только приезжай. Не бойся. Дом ждёт.
Дед умер в марте — восемь месяцев назад. Сердце подвело. Он прожил долгую жизнь, и под конец часто болел, но всегда оставался светлым, добрым, тёплым — как печной огонь.
После гибели родителей в пожаре он воспитал Анну, заменив и отца, и мать. Научил не сдаваться.
Дом он оставил ей по завещанию.
Когда Дмитрий узнал об этом, он попытался претендовать на половину:
— Дед умер, когда мы в браке были. По закону я имею право.
Но юрист объяснил: наследство оформляется через полгода после смерти.
Анна специально затянула процесс до августа — уже после развода.
Дмитрий кричал, обвинял в хитрости, угрожал судом. Но адвокаты разъяснили: бесполезно. Дом принадлежит только ей.
Анна достала из ящика свидетельство о праве на наследство и ключи.
И фотографию деда в простой деревянной рамке.
Дед Арсений смотрел с карточки — седой, с добрыми морщинистыми глазами, в старой кепке.
— Дедушка, — прошептала Анна, прижимая рамку к груди, — я еду к тебе. Прости, что так долго не приезжала. Прости, что не успела попрощаться. Но сейчас… сейчас мне больше некуда.
***
Автобус дёрнулся, и Анна вернулась в настоящее.
За окном дождь стих, но небо оставалось свинцовым, тяжёлым.
Редкие деревни мелькали за стеклом: покосившиеся заборы, облупленные хаты, огороды с кустой и картофельной ботвой.
Рядом, через проход, сидела пожилая женщина в выцветшем платке с плетёной корзиной на коленях. Она поглядывала на Анну, потом не выдержала:
— Одна, милая?
Анна кивнула, не глядя на неё.
— Ничего, — вздохнула женщина. — Родишь — всё наладится. Дети — это счастье. Муж, небось, с радости сумеет сойти, как сына увидит.
Анна улыбнулась слабо.
— Спасибо, — просто сказала она.
Женщина закивала, удовлетворённая, достала из корзины яблоко — красное, в крапинку — и протянула:
— На, покушай. Из своего сада. Для ребёночка полезно.
Анна взяла яблоко, чувствуя, как в горле подступает тепло.
Добрые люди… Они ещё остались в этом мире.
***
Автобус въехал в Ивановку под вечер.
Дождь кончился, но лужи блестели на разбитой дороге, отражая серое небо.
Анна вышла на центральной площади, крепко сжимая в руке сумку.
Площадь была такой, какой её помнит любой, кто вырос в сельской глубинке постсоветского пространства:
Дом культуры с облупившейся краской и выцветшей надписью «Слава КПСС» над входом. Памятник Ленину, обсаженный чахлыми ёлками. Магазин с вывеской «Продукты», где отвалилась буква «П».
Пахло дымом из печных труб — началась топка на зиму. Запах был терпким, горьковатым, древесным.
Запах деревни.
Анна пошла пешком по знакомой дороге. Сумка оттягивала плечо, ныла поясница, но она шла, вспоминая:
Вот магазин, где дед покупал мне мороженое по пять копеек.
Вот поворот к пруду, где мы ловили карасей.
Вот улица Зелёная — прямая, с разбитыми тротуарами и покосившимися заборами.
И дом. Дедов дом.
Он стоял в глубине участка, за старой яблоней и заросшим бурьяном.
Деревянный, светло-голубой, с верандой и красной крышей из металлопрофиля.
Дед поставил её в 2002-м и гордился: «Теперь протечек не будет!»
Калитка скрипнула, когда Анна толкнула её. Петли заржавели, покрылись рыжей коркой.
Двор зарос бурьяном. Яблоня сбросила листья, ветви её были голыми, печальными.
Анна достала ключ — тяжёлый, старый, с номерком на колечке. Нотариус отдал его вместе с документами.
Вставила в замок. Провернула.
Замок заело, но она надавила сильнее — и механизм поддался со стихийным щелчком.
Дверь открылась с долгим вздохом, будто дом выдыхал воздух, что копился в нём месяцы.
Внутри пахло затхлостью, пылью и старым деревом.
Но сквозь эти запахи пробивалось что-то другое — тёплое, родное.
Пахло дедушкой. Его самосадом, который он курил на крыльце.
Пахло домом.
В прихожей стояли дедовы резиновые сапоги — серые, потрескавшиеся.
На стене — зеркало в деревянной раме, потемневшее от времени. Под ним — полка с вязаными салфетками, пожелтевшими по краям.
Анна прошла в комнату.
Котёл длительного горения в углу, обложенный кирпичным щитком. Дед установил его лет пять назад и гордился: «Теперь можно топить раз в сутки — и тепло держится».
Окна с кружевными занавесками, которые вязала ещё бабушка.
Стол, покрытый клеёнкой в голубой цветочек.
Буфет с посудой — бабушкин сервиз, которым пользовались только по праздникам.
Анна поставила сумку на стол и медленно опустилась на деревянную лавку у окна.
Тишина накрыла её густо, плотно.
За окном сгущались сумерки. Где-то вдали лаяла собака. Кричали вороны, устраиваясь на ночлег в голых ветвях тополей.
Она положила руки на живот.
Изнутри пришёл толчок — сильный, требовательный.
— Мама… я здесь. Не забывай.
И тогда Анна заплакала.
Не от горя. От облегчения. От усталости, что накопилась за месяцы бегства, унижений, страха.
От того, что наконец-то можно выдохнуть, опустить плечи, перестать быть сильной.
— Мы дома, сыночек, — прошептала она сквозь слёзы, гладя живот. — Мы в безопасности. Здесь нас никто не найдёт. Здесь тебе будет тепло. Обещаю. Обещаю тебе.
Она встала, вытерла глаза тыльной стороной ладони, прошла на кухню.
Повернула кран — вода пошла ржавой сначала, потом светлой. Дед провёл воду из колодца ещё в 90-е. Работает.
Щёлкнула выключателем. Лампочка под абажуром зажглась, мягко освещая комнату тёплым жёлтым светом.
Электричество есть. Вода есть. Крыша над головой есть.
Первая победа. Маленькая, незаметная. Но её.
Анна вернулась в комнату, достала из сумки фотографию деда и поставила её на буфет, прислонив к старым часам с кукушкой.
— Спасибо, дедушка, — сказала она тихо. — За всё. За дом. За то, что не оставил меня. Я постараюсь быть сильной. Как ты учил.
Дед Арсений смотрел с фотографии добрыми глазами, будто говорил:
«Всё будет хорошо, внученька. Главное — не сдавайся».
Анна кивнула, словно он был здесь, рядом.
За окном опустилась ночь. Село погрузилось в темноту — лишь редкие огоньки в окнах напоминали, что жизнь продолжается.
Анна легла на дедовскую кровать, не раздеваясь, укрылась старым одеялом, пахнущим нафталином и прошлым.
Положила руку на живот.
— Спокойной ночи, сыночек. Завтра начнётся новая жизнь. Для нас обоих.
И впервые за два месяца она уснула спокойно. Без кошмаров. Без страха.
Дом принял её. Дом укрыл. Дом стал домом.
***
Петухи орали как заводные.
Анна открыла глаза, не сразу понимая, где находится.
Утренний свет пробивался сквозь кружевные занавески, рисуя на полу узоры.
В городе её будил визг будильника. Здесь — этот воинственный крик из соседнего двора, переходящий в победное «кукареку».
Она попыталась повернуться на бок — живот мешал.
Поясница ныла тупой болью.
Анна осторожно села, спустила ноги на холодный пол, нащупала дедовы войлочные тапки.
Большие, мужские, но тёплые.
Первое утро в новой жизни.
На кухне умылась студёной водой из-под крана — бодрит лучше кофе.
Заварила чай в заварнике, которым пользовалась ещё бабушка.
Чай был крепкий, с травами — дед заготавливал душицу и мяту каждое лето.
Анна пила медленно, стоя у окна, глядя на двор, заросший бурьяном.
Работы — не початый край.
Но работа — это хорошо. Работа не даёт думать.
***
В следующие дни Анна жила в движении.
Мыла окна, оттирала от пыли и паутины.
Скребла полы жёсткой щёткой, пока руки не покрылись мозолями.
Вытаскивала во двор половики — толстые, тяжёлые, дедовской работы — развешивала на заборе и выбивала колотушкой.
Пыль поднималась столбом, садилась на волосы, забивалась в нос.
Живот мешал наклоняться, спина отзывалась болью на каждое резкое движение, но Анна не останавливалась.
Это её дом. Её крепость.
Она отвоёвывала его у запустения сантиметр за сантиметром.
***
На третий день она спустилась в подвал.
Люк на кухне поднимался тяжело, петли заржавели.
Анна осторожно спустилась по деревянной лестнице, держась за перила.
Внизу пахло землёй, сыростью и чем-то кислым — капустой, наверное.
Подвал был небольшой, но аккуратный. Дед всегда следил за порядком.
Вдоль стен — деревянные стеллажи.
На них рядами стояли банки: огурцы, помидоры, компоты из вишни и яблок, варенье.
Дедовские руки закатывали их прошлым летом.
Он не знал тогда, что это — последнее лето.
Что через полгода сердце остановится и банки достанутся внучке, которая придёт сюда, уставшая, беременная и одинокая.
Анна провела рукой по холодному стеклу.
Насчитала: 32 банки огурцов, 28 помидоров, компотов — не счесть.
В углу — мешки с картошкой. Люк — солёными грибами, висит на гвоздях.
Хватит на зиму. Точно хватит.
Она опустилась на ступеньку, обхватила руками колени.
Слёзы сами полились — тихие, благодарные.
— Спасибо, дедушка, — прошептала она в полумраке подвала. — Ты и после смерти обо мне заботишься, как всегда заботился.
***
Проблема обнаружилась на четвёртый день.
Анна зашла в сарай — покосившийся, с облезлой дверью — проверить запасы дров.
Дрова были. Целая поленница, аккуратно сложенная, просушенная.
Дед любил топить баню, заготовлял дрова с запасом.
Но в углу сарая, за дровами, была угольная яма — специальный закром с деревянными стенками. Пустой. Совершенно пустой.
Уголь для котла. Без него зимой не выжить: дровами котёл долго не протопишь.
Анна нашла над дверью сарая старый номер телефона угольной базы, нацарапанный карандашом.
Позвонила с почты, когда ходила в село за хлебом.
— Три тонны, — уточнил мужской голос в трубке, хриплый, прокуренный.
— Четыре с половиной тысячи. Привезём завтра, если дорога не размокла.
Четыре с половиной тысячи.
Почти половина её оставшихся денег.
— Привозите, — сказала Анна, сглатывая комок в горле.
***
На следующий день к обеду во двор въехал старый «ЗИЛ», крашеный синей краской, облупленной до ржавчины.
Кузов задрало, уголь посыпался чёрной горой возле сарая, поднимая пыль.
Водитель — пожилой мужик в ватнике — потребовал деньги, пересчитал, кивнул и уехал, не сказав ни слова.
Анна стояла перед горой угля: тонны три, как заказывала.
Её взгляд переместился на узкое окошко в стене сарая — люк, ведущий в угольную яму.
Надо перебросить — лопатой, вручную.
Она взяла дедовскую лопату — тяжёлую, деревянную ручку, отполированную временем.
Воткнула в кучу, зачерпнула, подняла, пронесла до люка, высыпала.
Одна лопата. Зачерпнула снова.
Спина отозвалась острой болью.
Живот мешал наклоняться, тянул вниз.
Вторая лопата.
Третья — и Анна почувствовала, как спина отказывается гнуться.
Резкая боль прострелила поясницу.
Она выпустила лопату, схватилась за забор, дышала часто и поверхностно.
Не справлюсь. Просто не справлюсь.
— Позвольте помочь.
Анна обернулась.
У калитки стоял мужчина лет сорока, крепкого телосложения, в рабочей куртке защитного цвета и резиновых сапогах.
Лицо — обветренное, загорелое, с мелкими морщинами у глаз.
Волосы выгорели на солнце до соломенного оттенка.
В руках — собственная лопата.
— Сама-то в положении, — сказал он просто, без лишних слов. — Надорвётесь. Разрешите?
Он уже открывал калитку, не дожидаясь ответа.
Вошёл во двор, подошёл к угольной горе, примерился.
— Сергей, — представился он коротко, снимая куртку.
Под ней — фланелевая рубашка в клетку, выцветшая от стирок.
Он взялся за работу.
Молча, методично, без суеты.
Лопата в его руках двигалась ровно, как механизм.
Зачерпнул, перенёс, высыпал в люк.
Снова. И снова.
Движения — точные, выверенные годами физического труда.
Анна стояла, не зная, что делать.
Помочь? Но она только помешает.
Уйти в дом? Неловко как-то.
— Я… чай заварю, — пробормотала она. — И поесть что-нибудь.
Сергей кивнул, не прерывая работы.
***
Анна накрыла стол на кухне.
Заварила крепкий чай, нарезала хлеб толстыми ломтями.
Достала дедово сало — розовое, с прослойками мяса, пахнущее чесноком и перцем.
Огурцы из банки. Помидоры.
Через три часа Сергей постучал в дверь, вытирая руки о штаны.
Весь в угольной пыли, лицо чёрное, только глаза светятся.
— Готово, — сказал он. — Весь уголь в яме. Аккуратно.
— Спасибо, — Анна достала из кармана деньги, отсчитала 500 рублей. — Это за работу.
Сергей взял купюры, не торгуясь, сложил пополам, сунул в карман.
— Если что ещё понадобится — обращайтесь. Через два дома живу, — он кивнул в сторону улицы.
— Сергей Петрович.
— Анна Сергеевна.
Короткая пауза.
Сергей посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. Не нахальным, не бесцеремонным. Просто внимательным.
— Знаю твоего деда, — сказал он наконец. — Григорий Сергеевич был хорошим человеком. Царствие ему небесное. Помогал всем.
— Вас часто вспоминал. Говорил: «Внучка у меня — умница, в городе работает».
— Работала, — тихо поправила Анна.
Сергей кивнул, будто понял всё без объяснений.
Развернулся, пошёл к калитке. Не попрощался.
Анна смотрела ему вслед.
Широкие плечи, тяжёлая походка человека, привыкшего к физическому труду.
Он скрылся за поворотом — и двор снова опустел.
***
Вечером в дверь постучали.
Анна открыла — и увидела на пороге пожилую женщину: полную, в цветастом платке, с круглым добрым лицом.
В руках она держала тарелку, накрытую вышитым полотенцем.
От тарелки шёл тёплый, дразнящий запах свежей выпечки.
— Я Агафья Ивановна, соседка, — представилась женщина, улыбаясь.
— Григорий Сергеевич, царствие ему небесное, всё про тебя рассказывал. Внучку свою любимую. Веру не иначе называл. Вот решила пироги принести — с капустой. И ещё горячие!
— Проходите, пожалуйста, — Анна отступила, пропуская гостью.
Агафья Ивановна прошла на кухню, поставила тарелку на стол, оглядела комнату оценивающим взглядом.
— Порядок навела. Молодец. Григорий любил чистоту.
Она сложила руки на животе.
— Но рассказывай, как ты, деточка? Одна приехала?
Анна заварила чай, налила в стаканы, села напротив.
Агафья Ивановна говорила, пересыпая фразы «ой да», «вот уж», «как-то», «кто где живёт, кто чем занимается».
Голос у неё был мягкий, обволакивающий. Говорила много, но не утомляла. Наоборот — слушать её было приятно, успокаивающе.
Потом взгляд Агафьи Ивановны упал на живот Анны.
Она замолчала, прищурилась.
— Скоро рожать-то. Месяца два, не больше.
— Одна живёшь? Муж где?
Анна опустила глаза.
— Нет мужа. Разошлись. Я теперь одна.
Агафья Ивановна вздохнула, покачала головой.
— Эх, девонька… Нелёгкое время выбрала.
Роддом-то наш закрыли год назад. Теперь до города ехать — сто километров. Дорога, одно название: асфальта на половину пути нет. Скорая в метель может вообще не доехать.
— Не боишься?
— Боюсь, — призналась Анна тихо. — Очень боюсь.
— Ничего, — Агафья Ивановна похлопала её по руке. — Я акушеркой тридцать пять лет отработала. Тысячи детей приняла. Если что — зови меня. Справимся.
А ты только не плачь до родов — ребёночку передаётся, беспокойным будет. Примета такая.
Она помолчала, потом добавила тише, крестясь:
— Помню, как Григорий тебя из того пожара вынес. Девчонкой ты была совсем. Он потом полгода ночами не спал, боялся, что ты во сне кричать будешь. А ты молчала. Только огня боялась. И сейчас не бойся.
Григорий тебя воспитал. Один вырастил хорошую девушку — добрую. Вот теперь ты сама мамой станешь. Круг замкнулся.
Анна вытерла глаза тыльной стороной ладони.
— Спасибо, Агафья Ивановна. За пироги. За слова. За то, что пришли.
— Если что — я рядом живу, два дома вниз по улице. И вот что, Веруня. Тебе работа нужна. Без денег с ребёнком не выживешь. Сходи на почту — там объявление висит, сотрудника ищут.
***
Через неделю Анна пошла на почту.
Здание было типовым, советским: одноэтажное, кирпичное, с вывеской «Почта России» и облупившимся гербом над входом.
Над дверью весело объявление, написанное от руки: *«Требуется сотрудник. Обращаться к начальнику — Игорю Львовичу»*.
Анна вошла внутрь.
Пахло бумагой, типографской краской и каким-то застарелым канцелярским запахом.
За столом сидел мужчина лет пятидесяти — в очках, лысоватый, в сером свитере.
— Здравствуйте, — начала Анна. — Я по объявлению. Про работу.
Мужчина поднял голову, всмотрелся в неё. Лицо его смягчилось, в глазах мелькнуло узнавание.
— Так ты же… Веруня! Внучка Григория Сергеевича!
Он встал, протянул руку. — Игорь Львович. Мы с твоим дедом на рыбалку ездили. Каждое лето — на Волгу. Он тебе часто вспоминал. Девчонкой ты у него жила… после…
Он осёкся, не договорил.
— После пожара, — закончила Анна.
— Да… Тяжёлое время было. Светлая память твоим родителям.
Продолжение следует...