Запах лекарств и старой бумаги прочно въелся в стены квартиры на Малой Бронной. Для Марины этот запах стал запахом её собственной жизни. Последние пять лет она не помнила себя другой: вне вечного дежурства у постели матери, вне графиков приема таблеток и бесконечного протирания пыли.
Елена Петровна уходила долго, величественно и мучительно. Она была женщиной старой закалки — бывшая актриса, сохранившая до последнего дня горделивую посадку головы и привычку отдавать распоряжения тоном, не терпящим возражений.
— Ты моя единственная опора, Мариночка, — шептала она за неделю до конца, сжимая сухой ладонью руку дочери. — Вижу, как тебе тяжело. Но потерпи. Всё это… всё достанется тебе, дочка. Ты будешь королевой в этих стенах.
Марина кивала, сглатывая слезы. Ей не нужна была «королевская» жизнь. Ей хотелось просто выспаться, сходить на свидание, на которое её звали три года назад, или купить себе новое пальто вместо этого, заношенного до дыр. Она работала удаленным корректором по ночам, а всё остальное время принадлежало матери.
А потом наступила тишина.
Похороны прошли в узком кругу. Марина была в таком оцепенении, что едва замечала окружающих. Но одна фигура постоянно мелькала рядом — Галина, соседка из сорок второй квартиры. Тихая, незаметная женщина с вечно сочувствующим лицом. Она приносила пирожки, заходила «проверить давление» Елене Петровне и иногда вызывалась сходить за продуктами, когда Марина валилась с ног.
— Ты отдохни, деточка, — ворковала Галина на поминках, подливая Марине чай. — Теперь тебе нужно о себе подумать. Такая квартира… такие хлопоты.
Через две недели после похорон Марина, собрав волю в кулак, отправилась к нотариусу. Она планировала продать эту огромную, пропитанную болью трехкомнатную квартиру, купить небольшую студию на окраине и, наконец, уехать к морю — хотя бы на месяц.
Нотариус, пожилой мужчина в очках с толстыми линзами, долго перекладывал бумаги. Его молчание затягивалось, становясь тяжелым и липким.
— Марина Игоревна, — наконец произнес он, не глядя ей в глаза. — Боюсь, у меня для вас неожиданные новости.
— Что-то не так с документами? — Марина выпрямилась. — Мама всегда была педантична в вопросах собственности.
— В том-то и дело. Елена Петровна действительно была педантична. Полгода назад она изменила завещание.
Сердце Марины пропустило удар. В голове пронеслись слова матери: «Всё достанется тебе…».
— И что там сказано?
— Квартира по адресу Малая Бронная, дом двенадцать, а также все личные накопления на счетах… — нотариус запнулся, — завещаны гражданке Колесниковой Галине Сергеевне. Вашей соседке.
Мир вокруг Марины не просто пошатнулся — он разлетелся вдребезги. Звуки исчезли, остался только навязчивый звон в ушах.
— Это ошибка, — прошептала она, чувствуя, как немеют кончики пальцев. — Я ухаживала за ней пять лет. Я не отходила от неё ни на шаг. Галина… она просто приносила хлеб! Иногда!
— Здесь всё заверено по закону, — сухо ответил нотариус. — Есть справка от психиатра, подтверждающая вменяемость вашей матери на момент подписания. Также указано, что госпожа Колесникова «оказывала неоценимую моральную и материальную поддержку в последние годы жизни».
Марина вышла из кабинета на негнущихся ногах. На улице светило яркое весеннее солнце, люди смеялись, спешили по делам, а она стояла посреди тротуара и чувствовала, как внутри разверзается черная дыра.
Предательство. Это слово жгло горло. Мать, которая каждый день смотрела ей в глаза, которая принимала из её рук ложку с бульоном, которая обещала ей награду за самопожертвование — эта женщина за её спиной отдала всё чужому человеку.
Марина не помнила, как дошла до дома. Она поднялась на свой этаж и остановилась перед дверью. Ей хотелось кричать, выбить эту дверь, сорвать обои со стен, которые больше ей не принадлежали.
В этот момент дверь соседней квартиры открылась. На пороге стояла Галина. На ней был нарядный фартук, а из квартиры тянуло ароматом запеченного мяса.
— Ой, Мариночка, ты уже вернулась? — её голос, который раньше казался Марине добрым, теперь звучал как скрип ржавых петель. — А я вот тут порядок навожу… в своих делах.
— Почему? — только и смогла выдохнуть Марина.
Лицо Галины мгновенно изменилось. Маска кроткой соседки сползла, обнажив холодный, торжествующий взгляд женщины, которая долго ждала своего часа.
— Почему? — Галина усмехнулась. — Потому что Елена Петровна знала, кто ей на самом деле верен, Мариночка. Ты сидела рядом, потому что «должна», потому что ждала наследства. А я… я дала ей то, чего ты никогда не могла дать.
— Ложь! — выкрикнула Марина. — Вы втерлись к ней в доверие! Вы её обманули!
— Иди-ка ты к себе, пока я тебя не выселила, — ледяным тоном оборвала её Галина. — Нотариус ведь сказал, да? У тебя есть месяц, чтобы собрать вещи. Я не собираюсь делить жилье с обиженной девчонкой.
Галина захлопнула дверь прямо перед носом Марины.
Марина зашла в пустую квартиру матери. Здесь всё еще стоял её парфюм — тяжелый, с нотками гвоздики. На тумбочке лежала раскрытая книга, которую Марина читала ей вслух в последний вечер.
«Всё достанется тебе, дочка».
Ложь. Каждое слово было ложью. Но Марина, несмотря на отчаяние, была дочерью своей матери. В ней начала закипать холодная, яростная решимость. Она не верила, что Елена Петровна, при всей своей сложности, могла просто так отдать родовое гнездо чужой женщине.
Она начала обыскивать квартиру. Не как дочь, ищущая память, а как следователь. Она открывала ящики, перерывала старые письма, заглядывала за подкладку сумок.
К вечеру, в самом дальнем углу антресолей, в старой коробке из-под театрального грима, Марина нашла двойное дно. Там лежал небольшой конверт, пожелтевший от времени, и старая фотография, которую она никогда раньше не видела.
На фото была её мать — молодая, ослепительно красивая, на фоне какого-то санатория. Рядом с ней стоял мужчина, лицо которого было аккуратно вырезано ножницами. А за их спинами, в тени деревьев, стояла молодая Галина. И взгляд, которым соседка смотрела на её мать, был полон такой ненависти, что у Марины мороз прошел по коже.
В конверте лежала записка, написанная рукой матери, но почерк был неровным, нервным:
«Галя знает. Она пришла за своим долгом. Господи, прости меня, если сможешь. Я делаю это, чтобы защитить тебя, Марина».
Марина замерла. Защитить? Передав квартиру врагу?
Она поняла, что эта история началась не пять лет назад, когда мама заболела. Она началась десятилетия назад. И Галина была не просто «доброй соседкой». Она была призраком из прошлого, который вернулся, чтобы забрать всё.
Марина посмотрела на фотографию еще раз. Почему лицо мужчины вырезано? И какой «долг» Галина требовала вернуть?
Она поняла: чтобы вернуть свою жизнь, ей придется раскопать грехи матери, которые та так тщательно скрывала.
Записка матери горела в руках Марины, словно клеймо. «Защитить тебя, Марина». Как? Отдав всё? Отдав её дом, её будущее, её последние крохи надежды? Нет, это было абсурдно. Или же… или же угроза была настолько велика, что это казалось единственным выходом.
Всю ночь Марина не сомкнула глаз. Она металась по квартире, которая с каждым часом становилась всё менее родной. Она перечитывала записку, снова и снова всматривалась в пожелтевшую фотографию. Мужчина, чье лицо было вырезано, становился навязчивой идеей. Он был ключом, она это чувствовала. И взгляд Галины… Эта ненависть не была новой. Она зрела годами.
Утром, едва светало, Марина приняла решение. Она не будет сидеть сложа руки. Это была не просто борьба за квартиру, это была борьба за память матери и за собственное достоинство.
Первым делом она решила искать информацию о санатории, запечатленном на фото. На обратной стороне снимка почти стершимися чернилами было написано: «Санаторий “Лесные Зори”, лето 1978».
— Летние романы, — пробормотала Марина, рассматривая мать на фото. Молодая Елена Петровна была воплощением легкости и очарования. Рядом с ней, в тени, молодая Галина казалась бледной тенью, сжавшейся и недовольной.
Поиск в интернете дал скудные результаты. Санаторий «Лесные Зори» давно закрылся, а на его месте построили элитный коттеджный поселок. Но Марина нашла несколько упоминаний о нем в старых архивах и краеведческих группах. В одном из комментариев пользователь, представившийся «Старым Дачником», написал: «Эх, „Лесные Зори“… Сколько там историй было. И веселых, и не очень. Помню, как там однажды… ну да ладно, это давно было».
Марина написала «Старому Дачнику» личное сообщение, представившись исследователем истории родного края. К её удивлению, ответ пришел быстро. «Старый Дачник» оказался Иваном Петровичем, бывшим сотрудником санатория, который теперь жил на пенсии в Подмосковье.
Иван Петрович согласился встретиться. Через два дня Марина ехала в электричке, чувствуя себя героиней детективного романа. Ей было одновременно страшно и захватывающе. Впервые за долгое время она чувствовала, что живет, а не просто существует.
Иван Петрович оказался приветливым стариком с острыми глазами. Они встретились в небольшом кафе. Марина протянула ему фотографию.
— О, «Лесные Зори»! — воскликнул Иван Петрович, надевая очки. — И ведь узнал я её! Елена Петровна! Артистка наша, как мы её тогда называли. Красавица была. А эта… — он тщу посмотрел на Галину, — да, это Галина. Садовница. Тихая такая была. А что с ней?
— Она моя соседка, — осторожно сказала Марина. — А вот этот мужчина… чье лицо вырезано. Вы его не помните?
Иван Петрович прищурился, вглядываясь в пустое место на фото.
— Ох, матушка, да это ж… — он замолчал, а потом покачал головой. — Давно это было, деточка. Лица не разобрать. Но… кажется, помню я одного постояльца, который к Елене Петровне очень уж неровно дышал. Высокий такой, представительный. Из Москвы. Сергей, кажется, его звали. Кажется, он был женат. Но это ж санаторий, сами понимаете. Отдых, флирт…
— А Галина? Она как-то связана с ними?
Иван Петрович задумался.
— Ну, она за садом следила, да. И часто около корпуса Елены Петровны крутилась. С виду тихая, а взгляд у неё был… недобрый какой-то. Особенно когда Елена Петровна с Сергеем этим гуляла. Казалось, будто Галина её насквозь прожигает.
— А что-то необычное тогда произошло? Что-то, что могло бы стать причиной давней вражды?
Иван Петрович вздохнул.
— Всякое было. Но одно помню точно. Как-то раз, в конце их смены, пропала одна ценная вещь. Дорогие часы, кажется. У одной отдыхающей. Много шума было. И Елену Петровну тогда расспрашивали. Она свидетельницей была. А Галина… её вроде бы тоже допрашивали. Но так и не нашли ничего. А часы те, говорили, были семейной реликвией. И хозяйка их очень переживала.
«Ценные часы», «семейная реликвия», «Галина допрашивалась». Кусочки головоломки начали складываться, образуя нечто зловещее. Неужели мать стала свидетельницей преступления, совершенного Галиной? И Галина шантажировала её этим все эти годы?
Марина поблагодарила Ивана Петровича и поспешила обратно. Поездку она потратила на размышления. Если Галина украла часы, а мать это видела, то это могло быть причиной шантажа. Но почему Елена Петровна не рассказала об этом раньше? И почему сейчас отдала всё, чтобы «защитить» дочь?
Когда Марина вернулась в квартиру, её ждал неприятный сюрприз. Дверь была приоткрыта. Внутри, на кухне, гремела посуда.
— Что вы здесь делаете?! — выкрикнула Марина, чувствуя, как адреналин хлынул в кровь.
Галина стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На ней был всё тот же фартук, но выражение лица стало еще более жестким.
— Я готовлю обед, — спокойно ответила она, не оборачиваясь. — Я теперь здесь хозяйка, забыла? Имею полное право. И я не собираюсь питаться всухомятку, пока ты тут свои игры играешь.
— У вас нет права находиться здесь до окончания срока, отведенного на выселение! — Марина подошла ближе, сжимая кулаки.
— О, а я уже поговорила с нотариусом, — Галина наконец обернулась. В её глазах плясали злые огоньки. — Он сказал, что в завещании есть пункт о том, что я имею право въехать сразу после смерти завещателя, чтобы «обеспечить сохранность имущества». Так что, дорогуша, ты теперь в моей квартире. И тебе лучше поскорее отсюда съехать. Или я сама вызову полицию.
Марина чувствовала, как внутри всё сжимается от бессильной ярости. Но она не могла позволить себе сдаться.
— Я знаю, что вы что-то скрываете, Галина, — тихо сказала она. — Что произошло в «Лесных Зорях» в 78-м? Что за часы вы украли?
Лицо Галины побледнело. Она отставила ложку, и грохот металла о плитку разнесся по кухне.
— Ты… ты что несешь, сумасшедшая?! — прошипела она, её голос сорвался. — Ничего я не крала! Твоя мать… твоя мать была сплетницей!
— Моя мать оставила записку. Где написано, что вы «знаете» и что вы «пришли за своим долгом». И что она делала это, чтобы защитить меня.
Галина подошла к Марине вплотную. Её глаза горели безумным огнем.
— Не лезь туда, куда не следует, девка! — прошептала она, и запах её дыхания был неприятным. — Иначе пожалеешь! Тебе не понять, что твоя мать сделала со мной! Она разрушила мою жизнь! И теперь я заберу всё, что мне причитается.
Марина не отступила.
— Расскажите мне. Или я сама всё выясню. И тогда вы не получите ничего.
Галина рассмеялась. Злой, истеричный смех, от которого по спине побежали мурашки.
— Ты думаешь, что-то сможешь найти? Спустя столько лет? Твоя мать была умна. Она замела все следы. Но кое-что она не учла. Она недооценила меня.
Галина развернулась и вернулась к плите, демонстративно отвернувшись от Марины.
Марина вышла из кухни, чувствуя себя опустошенной. Галина не будет говорить. Ей придется искать дальше. И угроза, которую та так открыто высказала, только подтверждала её догадки.
Она снова села к компьютеру, на этот раз сосредоточившись на «семейной реликвии» и «ценных часах». Возможно, кто-то когда-то писал об этой краже? В старых газетах, например?
Часы. Что за часы? Это ведь могла быть любая вещь. Но Иван Петрович упомянул часы.
Внезапно Марина вспомнила. Среди старых вещей матери, которые она разбирала еще до похорон, ей попадался потрепанный альбом. В нем были вырезки из газет, старые программки театральных постановок. И там было несколько статей о её матери, Елене Петровне, как о талантливой молодой актрисе.
Марина бросилась к шкафу, где хранила этот альбом. Она листала страницы, просматривая старые фотографии и заметки. И вот, на одной из последних страниц, она нашла то, что искала.
Пожелтевшая вырезка из какой-то районной газеты, заголовок гласил: «Таинственное исчезновение фамильной реликвии в санатории „Лесные Зори“».
Ниже была фотография. Старинные карманные часы, инкрустированные рубинами. И подпись: «Часы принадлежали семье Зиновьевых. Владелица, Лидия Зиновьева, обещает вознаграждение за любую информацию».
И тут Марина застыла. Лидия Зиновьева. Это имя показалось ей знакомым. Она где-то его слышала. И вот тут её осенило.
В квартире, в одном из ящиков комода, где хранились документы матери, лежала старая, изящная шкатулка. Елена Петровна никогда не разрешала Марине её открывать. «Это мои личные вещи, дочка. Когда придет время, ты всё узнаешь».
Марина подбежала к комоду. Руки дрожали. Шкатулка была заперта. Но ключ… ключ от неё всегда лежал под статуэткой балерины на рояле.
Она достала ключ, вставила его в замочную скважину. Щелчок. Крышка открылась.
Внутри лежали драгоценности, письма, старые театральные билеты. И на самом дне… старые карманные часы. Точно такие же, как на фотографии в газете. Инкрустированные рубинами.
И рядом с ними, тонкая, как папиросная бумага, записка. Не от матери.
«Забирай свои кровавые деньги. Я забрал твою славу. А она заплатит за нас обоих. Галина».
Марина не могла поверить своим глазам. Часы были у её матери. Но записка… «Кровавые деньги», «забрал твою славу», «она заплатит за нас обоих». Это было послание не матери. Это было послание от того мужчины, чье лицо было вырезано.
И тогда Марина поняла. Галина не шантажировала мать из-за кражи. Галина шантажировала её из-за кого-то еще. Из-за мужчины, чья слава была украдена, и чьи «кровавые деньги» были связаны с этими часами. И этот мужчина был знаком с Галиной. Они были сообщниками? Или врагами?
Эта история была гораздо глубже, чем просто кража. И гораздо опаснее. Она касалась жизней нескольких людей. И тайны, способной разрушить не только её, но и саму память о Елене Петровне.
Марина сжала часы в руке. Рубины холодили кожу. Она должна была узнать, кто такой этот мужчина. И что на самом деле произошло в «Лесных Зорях».
Архивариус, сухопарая женщина в очках на цепочке, с сомнением посмотрела на запрос Марины.
— Личные дела актеров театра имени Моссовета за семидесятые годы? Это закрытая информация, деточка. Только для родственников или по официальному запросу.
— Я дочь Елены Петровны Громовой, — Марина выложила на стол паспорт и свидетельство о рождении. — Я восстанавливаю семейную биографию.
Через час перед ней легла пухлая папка. Страницы пахли тленом и несбывшимися надеждами. Марина судорожно листала личное дело матери: вырезки из газет, хвалебные оды, фотографии с премьер... И вдруг наткнулась на протокол дисциплинарной комиссии от 14 мая 1982 года.
«Слушание по делу об анонимном доносе в отношении Громовой Е.П. и нарушении этических норм социалистического артиста...»
Марина вчитывалась в сухие строки. Оказалось, в 1982 году, на пике карьеры, её мать была фактически отстранена от главных ролей. Причина — «аморальное поведение». В анонимке утверждалось, что Громова состоит в связи с высокопоставленным чиновником из министерства культуры и, более того, пытается скрыть «последствия этой связи».
Марина почувствовала, как в горле пересохло. 1982 год. Год её рождения.
Она начала искать фамилию Колесниковой. В штатном расписании театра Галина Колесникова значилась костюмершей. Тихая, незаметная тень за кулисами. Марина нашла её личную карточку. И там, в графе «Примечания», стояла короткая запись: «Уволена по собственному желанию в июне 1982 года. Выплачено единовременное пособие по состоянию здоровья».
Марина закрыла папку. Пазл начинал складываться, но картинка была пугающей. Она вышла из архива и направилась не домой, а в старый парк, где любила гулять её мать. Ей нужно было подумать.
Если Галина была костюмершей и знала тайну Елены, почему она ждала столько лет? И почему мать отдала ей квартиру сейчас?
Ответ пришел с неожиданной стороны. На скамейке возле пруда Марина заметила знакомый силуэт. Галина. Она сидела, выпрямив спину, и кормила голубей, но в её движениях не было доброты — она бросала крошки так, будто отдавала приказы.
Марина решительно подошла к ней и села рядом.
— Я была в архиве, Галина Сергеевна.
Соседка даже не вздрогнула. Она лишь бросила горсть зерна жирному сизому голубю.
— И что же ты там нашла, деточка? Старые сплетни? Пыль?
— Я нашла протокол 82-го года. Вы ведь тогда ушли из театра. Почему? Мама выжила вас?
— Выжила? — Галина горько усмехнулась и впервые посмотрела Марине прямо в глаза. — Твоя мать была великой актрисой, Марина. Она играла не только на сцене, но и в жизни. Ты думаешь, ты её дочь?
Земля ушла у Марины из-под ног.
— О чем вы говорите?
— Елена не могла иметь детей. Весь театр об этом знал. Но в 82-м она вдруг «уехала в санаторий» и вернулась с тобой на руках. Все поверили, потому что хотели верить. У неё были покровители, которые закрыли рты недовольным.
— Вы лжете! — Марина вскочила. — У меня есть свидетельство о рождении! У меня её глаза, её волосы!
— Волосы можно покрасить, а глаза… — Галина встала, она была на голову ниже Марины, но сейчас казалась огромной. — У тебя глаза твоего отца. Того самого «чиновника», который сломал мне жизнь.
Галина сделала шаг вперед, и Марина инстинктивно отпрянула.
— Я была беременна от него, Марина. Мы собирались расписаться. Но твоя мать… она решила, что ей нужен ребенок, чтобы удержать его, чтобы спасти свою карьеру и получить эту самую квартиру на Бронной. Она подстроила всё так, что меня вышвырнули с позором. А когда я родила тебя в подмосковном бараке, она пришла ко мне.
Голос Галины дрожал от ненависти, копившейся десятилетиями.
— Она сказала, что если я не отдам тебя, она уничтожит и меня, и моих родителей. У неё были связи, а у меня — ничего. Она забрала тебя, купила документы, а меня заставила исчезнуть. Я жила в нищете, пока она блистала. Я вернулась в этот дом через двадцать лет под чужим именем, устроилась в соседнюю квартиру, просто чтобы видеть, как ты растешь.
Марина слушала, и каждый звук отдавался болью в груди.
— Значит… вы моя мать? — прошептала она.
Галина холодно улыбнулась.
— Биологически — да. Но Елена Петровна заставила меня подписать отказ. А когда она умирала, проснулась её театральная совесть. Она боялась, что я заговорю. Боялась, что ты узнаешь правду и возненавидишь её память. Она отдала мне квартиру в обмен на моё молчание. «Всё достанется тебе, дочка», — говорила она тебе. Но она имела в виду не стены. Она имела в виду правду. Она считала, что защищает тебя от знания о том, что ты — купленный товар.
Марина закрыла лицо руками. Всё, во что она верила, оказалось постановкой. Её забота о больной матери, её жертвы — всё это было служением женщине, которая украла её у другой. Но была ли Галина жертвой?
— Если вы моя мать, — Марина отняла руки от лица, её голос окреп, — то почему вы сейчас выгоняете меня на улицу? Почему вы не обняли меня, не рассказали всё по-человечески?
— Потому что глядя на тебя, я вижу её, — отрезала Галина. — Ты выросла в роскоши, которую она украла у меня. Ты получила её образование, её манеры, её любовь. Ты — это она. И я хочу, чтобы ты почувствовала то же самое, что чувствовала я все эти годы. Холод, пустоту и отсутствие дома.
Галина развернулась и пошла прочь по аллее, оставив Марину одну.
Марина сидела на скамейке, глядя на свои руки. Те же длинные пальцы, что у Елены Петровны. Та же гордая посадка головы. Но чья кровь течет в её жилах на самом деле? И неужели мать — та, что родила и отдала за деньги или под давлением, или та, что растила, пусть и скрывая страшную тайну?
Она вспомнила записку из коробки: «Я делаю это, чтобы защитить тебя». Теперь эти слова обрели иной смысл. Елена знала, что Галина придет за местью. Она знала, что Галина не успокоится, пока не заберет всё материальное. Отдав квартиру, Елена надеялась, что Галина насытится и оставит Марину в покое.
Но Елена Петровна плохо знала людей. Месть не имеет аппетита, она никогда не бывает сытой.
Марина встала. Шок прошел, уступая место холодному расчету. Она вспомнила вырезанное лицо на фотографии. Если Галина утверждает, что её отец был влиятельным человеком, значит, его имя где-то зафиксировано. И если Елена «купила» ребенка, значит, должны быть документы, которые Галина предпочла бы скрыть.
«Ты думаешь, я сдамся, мама?» — подумала Марина, и сама не знала, к какой из двух женщин она обращается.
Она вернулась в квартиру. Теперь каждый предмет мебели казался ей чужим, уликой в деле о похищении человека. Она подошла к зеркалу в прихожей и внимательно посмотрела на свое отражение.
— Ты — это не она, — сказала она вслух. — И ты не она.
Марина поняла, что у неё осталась одна неделя до выселения. И за эту неделю она должна найти то, что Галина скрывает сильнее, чем факт своего материнства. Потому что в истории Галины было слишком много дыр. Если она так ненавидела Елену, почему не обратилась в милицию раньше? Почему не заявила права на дочь, когда это еще имело смысл?
Ответ мог быть только один: Галина сама совершила нечто ужасное в том 1982 году.
Марина начала перерывать библиотеку матери. Она искала не письма, а старые записные книжки с телефонами. Среди сотен имен она искала одно — того самого «чиновника», который якобы сломал Галине жизнь.
К полуночи она нашла его. В маленьком блокноте в кожаном переплете, на последней странице, простым карандашом было начертано: «Виктор. Отец М. Телефон...» и адрес в загородном поселке, где жили партийные боссы.
Марина поняла: завтра ей предстоит встреча с человеком, который был ключом ко всей этой лжи. И она чувствовала, что Галина боится этой встречи гораздо больше, чем потери квартиры.
Дом Виктора оказался не дворцом, а строгим каменным особняком, скрытым за густыми зарослями туи. Хозяину было далеко за семьдесят, но в его осанке и стальном взгляде всё еще угадывался человек, привыкший управлять судьбами. Когда Марина предъявила ему фотографию и назвала имя Елены Громовой, он не удивился. Он лишь тяжело вздохнул и пригласил её на террасу.
— Я ждал, что кто-нибудь придет. Либо ты, либо Галина, — тихо сказал он, глядя на озеро.
— Значит, это правда? — голос Марины дрогнул. — Елена Петровна купила меня у неё? Чтобы удержать вас?
Виктор посмотрел на неё с горькой усмешкой.
— Марина, Елена была великой женщиной, но она не была похитительницей детей. И я не «бросал» Галину ради неё. Всё было гораздо страшнее и… проще.
Он замолчал, собираясь с мыслями.
— В 1982 году я действительно был влюблен в Галину. Она была костюмершей, тихой, милой. Но у Галины была одна особенность — она была одержима Еленой. Она копировала её жесты, её походку, она хотела быть ею. Когда Галина забеременела, она пришла не ко мне. Она пришла к Елене и предложила… сделку.
Марина затаила дыхание.
— Галина не хотела ребенка, — продолжал Виктор. — Она хотела денег и карьеры актрисы. Она ненавидела материнство, оно мешало её планам. Она предложила Елене, которая была бесплодна и отчаянно хотела семью, забрать ребенка сразу после рождения в обмен на крупную сумму и продвижение в театре. Елена, ослепленная желанием стать матерью, согласилась. Она инсценировала свою беременность, уехала в санаторий…
— Но Галина сказала, что мама её запугала! Что она отобрала меня силой! — выкрикнула Марина.
— Галина получила деньги, — отрезал Виктор. — Но она провалила все пробы. У неё не было таланта, Марина. Только зависть. Когда она поняла, что не станет звездой, она начала шантажировать Елену. Та анонимка в 82-м? Её написала сама Галина, чтобы выбить из Елены еще больше денег. Она годами доила твою мать, как дойную корову. Елена платила за её молчание не ради себя — она боялась, что если правда вскроется, тебя у неё заберут, а её заклеймят как преступницу. Она защищала тебя от правды о том, что биологическая мать просто продала тебя, как вещь.
Виктор открыл ящик стола и достал папку.
— Вот расписки. Елена хранила их на всякий случай. Галина подписывала их десятилетиями. Последняя была сделана полгода назад. Галина потребовала квартиру, угрожая прийти к тебе и «открыть глаза», разрушив твою память о матери. Елена сдалась. Она решила, что лучше оставит тебя без стен, чем с разбитым сердцем.
Марина смотрела на листки бумаги. Каждая подпись Галины была гвоздем в гроб той лжи, которую соседка пыталась ей скормить в парке. Галина не была жертвой. Она была хищницей, которая сначала продала свою дочь, а потом сорок лет торговала этим секретом.
— А почему вы… почему вы не вмешались? — спросила Марина, глядя на Виктора.
— Я узнал об этом слишком поздно. Елена взяла с меня клятву, что я никогда не появлюсь в твоей жизни, если она сама не попросит. Она хотела быть твоей единственной матерью. И она ею была, Марина. Не та, кто дала клетки, а та, кто отдала жизнь.
Марина вернулась в город, когда уже стемнело. Она вошла в подъезд дома на Малой Бронной и увидела, что дверь её квартиры приоткрыта. В коридоре стояли коробки — Галина уже начала паковать вещи Марины.
Соседка вышла из кухни с бокалом дорогого вина, которое Марина хранила для особого случая.
— О, вернулась? — лениво протянула Галина. — Я тут решила начать инвентаризацию. Мебель, пожалуй, оставлю, а твои тряпки я выставила в общий коридор.
Марина молча прошла в гостиную и положила на стол папку с расписками.
— Инвентаризация отменяется, Галина Сергеевна. Или мне называть вас «мамой»? Хотя нет, в уголовном кодексе для этого есть другое слово — вымогательство в особо крупных размерах.
Лицо Галины мгновенно побледнело. Она подошла к столу, взглянула на бумаги и её руки задрожали.
— Откуда… откуда это у тебя?
— От Виктора. Он оказался гораздо более живым и честным, чем вы ожидали.
Марина сделала шаг к женщине, которая пыталась её уничтожить.
— Вы не просто продали меня. Вы годами мучили женщину, которая дала мне всё. Вы пили её кровь, пользуясь её любовью ко мне. Но теперь всё закончилось. У вас есть один час, чтобы собрать свои вещи и исчезнуть из этого дома.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Галина, её лицо исказилось от злобы. — У меня завещание! Я законная хозяйка!
— Это завещание составлено под давлением и шантажом, — ледяным тоном ответила Марина. — Виктор готов свидетельствовать в суде. Эти расписки — доказательство многолетнего вымогательства. Если вы сейчас же не уйдете, я вызову полицию. И поверьте, в тюрьме вам не будут приносить продукты так вежливо, как вы приносили их моей матери.
Галина смотрела на Марину, и в её глазах наконец-то отразился настоящий, животный страх. Она поняла, что маленькая девочка, которую она считала слабой, превратилась в точную копию великой Елены Громовой — непоколебимую и властную.
Через сорок минут дверь соседней квартиры захлопнулась. Галина ушла, волоча за собой тяжелый чемодан, полная бессильной злобы и пустоты.
Марина осталась одна в огромной квартире. Она прошла в спальню матери и села на край кровати. Теперь здесь пахло не только лекарствами, но и весенним ветром из открытого окна. Она взяла в руки фотографию матери.
— Спасибо, мама, — прошептала она. — За то, что защищала. За то, что любила.
Марина поняла, что теперь она действительно свободна. Квартира на Бронной больше не была для неё тюрьмой или долгом. Это был её дом. На следующее утро она позвонила нотариусу, чтобы начать процесс оспаривания завещания, а затем — Виктору.
Она знала, что впереди долгий путь. Ей нужно было заново узнать саму себя, примириться с правдой и научиться жить не ради кого-то, а ради собственной жизни. Но впервые за многие годы Марина чувствовала, что у неё есть не только стены, но и фундамент.
Она подошла к окну и посмотрела на просыпающуюся Москву. В лучах утреннего солнца город казался золотым.
«Всё достанется тебе, дочка», — снова прозвучало в её голове. И теперь Марина знала, что мать не лгала. Она оставила ей самое главное — силу быть собой.
