…— Да не возьмут они этот стол, Лена, — продавец чесал затылок, глядя, как женщина аккуратно протирает край тряпкой. — У него ножка с трещиной, видишь?
— Возьмут, если подложить картонку, — отозвалась она. — Главное, чтоб не шатался. Остальное ерунда.
В лавке пахло пылью и старой мебельной мастикой. За окном — серое небо, мелкий дождь барабанил по козырьку. Ветер толкал дверь, она поскрипывала, будто жаловалась. Лена провела рукой по гладкой крышке стола — кленовая, в разводах, как морская пена. Стол будто чужой, но тянул взглядом.
— Беру, — сказала она, не дожидаясь скидки.
Продавец пожал плечами:
— Ну, ваше дело. Только вы его вниз не потянете одна, тяжёлый.
— Не впервой. У меня сын в армии был — шкаф сама тащила.
— Ну, если так…
Он не стал спорить.
Вечером Лена заполошно тащила стол по лестнице — соседский мальчишка держал дверь, хмыкал. В подъезде пахло сыростью и мусоропроводом. Она ухмыльнулась: всё как обычно. Поставила стол у стены, возле батареи, пока сырые сапоги сохли у порога.
На кухне стоял запах остывшего кофе. Радио трещало, ведущая говорила о морозах. Лена смотрела на стол — старомодный, причудливый, и казалось, будто он ждёт, когда к нему кто-то сядет. Она провела рукой по выемке сбоку. Подушечка пальца зацепила что-то — крошечную щель. Взгляд зацепился. Стол словно шепнул.
— Не вовремя, — буркнула она, пошла за ножом.
Щель не поддавалась. Она посветила телефоном: тёмно, но будто есть что-то внутри. Сердце отбило два лишних удара — раздражение или интерес. Лена поддела край лезвием. С треском вылезла тонкая дощечка, за ней — пустота.
Она ждала чего угодно: паутину, старые монеты, записку «привет, потомки». Но не фотоальбом.
Просто стопка фотографий, перевязанная бледной лентой. Желтоватые, пахнущие временем. Первые снимки — мужчины в серых костюмах, женщины в платках. Село, дорожная пыль. На обороте — «57 год» и неразборчивые инициалы.
Лена села прямо на пол. Свет от лампы падал косо, стол сбоку отбрасывал тень.
— М-да… старьё, — пробормотала, хотя рука дрожала.
На одной фотке — девочка лет десяти, в белом переднике, с косой и улыбкой в пол-рта. На заднем плане — дом с резными ставнями. Лена нахмурилась. Черты — как у её матери в юности. Особенно уголки губ. И платье почти такое же, как на разбитой фотке из семейного альбома.
Она полезла в шкаф, достала свой старый конверт с редкими снимками. Совпадение? Нет. Та же коса. Та же ямочка на щеке. Только тут подпись: «Таня, 1958». А мама всегда говорила, что её не фотографировали до свадьбы: «Не было у нас тогда фотоаппаратов».
Что-то не сходилось.
На кухне засвистел чайник. Лена не двинулась. Рука сжимала фотографию. По спине побежал липкий пот.
— Ладно, спокойно, — сказала себе. — Просто похоже. Мало ли у кого такие лица.
Она отложила снимки в сторону, но глаза цеплялись за один. На нём двое взрослых — женщина с тёмными волосами, мужчина с узким лицом. Он держал за руку маленького мальчика. На обороте — «Миша, 1969». Рядом стояла ещё девочка — лет пяти, с короткой стрижкой.
Лена закрыла глаза. Мать рассказывала, что отец погиб рано. На всех семейных снимках — только мама, сама Лена и дед с бабкой. Ни одного мужчины.
Но тот мальчик… лицо. Точно как у её сына, Сашки, когда тот был маленький.
Слишком уж похоже.
Она уселась за стол, вынула все фото, разложила. Их было штук двадцать. Последние сделаны позже — уже в городе. Квартира с советским ковром. Женщина в халате, у окна — тот же мужчина. На подоконнике — стеклянная ваза, такая же, как у неё дома. С цветами из бисера.
Стук в дверь заставил её подскочить.
— Кто там?
— Это я, Ира, ну открой.
Лена открыла. На пороге стояла соседка — пухлая, в шапке на бок, с пакетом.
— Я ж тебе конфеты несла, — хихикнула та. — Говоришь, стол купила? Покажи.
Лена молча отодвинулась.
— Ох, красавец какой! Ну ты богато теперь живёшь! — Ира пальцем провела по резьбе. — А это что у тебя?
— Фото какие-то. Внутри нашли.
— Ой, так приятно, когда чужое прошлое попадается! Ну-ка, покажи…
Ира нагнулась, схватила верхний снимок, пригляделась. Потом вдруг прикусила губу.
— Лена, а это кто?
— Не знаю. Думаю, родственники прежних хозяев.
Соседка помедлила.
— А похожа… ты не обижайся… но похожа на твою мать, царствие ей, — тихо сказала. — Видишь, родинка над бровью. Она ведь у неё одна такая была.
Лена не ответила. Только поставила чайник обратно. Рукоятка дребезжала.
Ночью она не спала. Рассматривала фото под лампой, писала сыну — не отправляла. Потом позвонила тёте Вале, старшей сестре матери. Та давно жила под Калугой.
— Алло?
— Валентина Петровна, это Лена. Простите, что поздно. Я… один вопрос хочу задать.
— Да говори уж. Что у тебя случилось?
— Нашла фотографии. Старые. Там мама, но… там ещё какие-то люди. Мужчина. Ты его знаешь?
На том конце стало тихо.
— Где ты нашла?
— В столе. Купила старый. А там… тайник какой-то.
Валя выдохнула, шумно, будто долго держала воздух.
— Сожги их, Лена, — наконец сказала. — Не трогай.
— Почему? Ты можешь объяснить?
— Просто забудь, ладно? Прошлое не всегда доброе. Если мама не говорила — значит, было зачем.
— Валя, подожди, я только хочу знать, кто он.
— Я не могу, — голос тёти дрогнул. — Слышишь? Я не могу.
Связь оборвалась.
Через час Лена сидела за столом, скрестив руки. Фото лежали на кучке, лента снята. Она глядела на мужское лицо — знакомое, до мелочей. И вдруг увидела на одном снимке угол комнаты, где стоял тот самый стол. Тот самый, который теперь у неё.
По коже пробежал холод. Она встала, осмотрела стол внимательнее, провела ладонью по нижней кромке. Под одним из выдвижных ящиков что-то шершавое. Аккуратно отодвинула — кусок бумаги, пожелтевшей, свернутой трубочкой. Булавкой приколот к внутренней стенке.
Развернула. Несколько строчек, выведенных чернилами:
«Если ты это читаешь, значит, нашла. Прости, что скрывали. Но тебе надо знать, кто ты есть».
Чайник вдруг зашипел, будто кто-то выдохнул в тишину.
Лена стояла, глядя на бумагу, и не могла сделать ни шага, ни вдоха.
Лена сидела у стола, бумага смялась в пальцах. Слова прыгали, будто печатались прямо в голове: «тебе надо знать, кто ты есть». Хотелось позвонить Вале снова, но телефон лежал в коридоре, черным прямоугольником, к которому страшно подойти.
Из кухни тянуло холодом. В кастрюле что-то потрескивало — вчерашний борщ на плите. Лена выключила огонь, налила себе чай и долго держала кружку, пока она не остыла.
Все внутри застыло в каком-то ожидании.
***
Утром она пошла на рынок. Ей нужно было хоть кому-то рассказать. Ира, соседка, как обычно, стояла у прилавка с зеленью.
— Ты чего с синяками, Лёнь? — спросила та. — Не спала что ли?
— Да, так… стол этот мне нервы мотает, — сказала Лена, опершись о прилавок. — Там письмо нашлось.
— Письмо? — Ира оживилась, как всегда. — От любовников, поди?
— Почти от семьи, — усмехнулась Лена. — Написано, что мне надо знать, кто я есть.
— Да брось! И что, узнала?
— Пока нет.
— А чего не спросишь у своей тётки? Она ж всё знала.
— Спросила. Сказала — сжечь.
Ира замерла, перестала перекладывать укроп.
— Если сказала — значит, серьёзное. Слушай, может, не лезь? Иногда лучше не трогать.
Лена кивнула, но знала — остановиться уже не сможет.
***
Дома она достала все фотографии и разложила заново. Теперь заметила то, чего не видела раньше: на одном снимке — женщина, мальчик и девочка. На полке за ними стоит настенные часы. Точно такие же часы до сих пор работают у неё — с облезлым циферблатом, тихо тикающие с самого детства. Мама подарила их, когда Лена съезжала в город. Сказала, семейная вещь. Только никогда не объясняла, чья именно семья.
Она взяла часы со стены. На задней крышке — едва заметные инициалы: «М.Н.». Не «Т.П.», как у матери.
Телефон пискнул — сообщение от сына.
> Мам, привет. Нашёл старые фото из твоего детства, ты там смешная. Где это снято?
Она посмотрела на экран и вдруг поняла, что снимки у него другие. Не эти. Из семейного альбома, где мама всегда улыбалась и стояла по центру. А эти — из тайника, и они будто из чужой жизни.
***
Поздно вечером она всё-таки позвонила Вале ещё раз.
— Алло… — голос тёти хрипел, будто она курила перед сном.
— Я не могу не знать, Валя. Это письмо… Оно про меня. Расскажи хоть чуть-чуть.
На том конце тишина. Потом вздох.
— Твой отец… не тот, кого тебе называли.
— Я так и думала, — Лена положила ладонь на стол, — а кто тогда?
— Михаил. Тот, что на фото. Он был женат. На другой женщине. Ты… ну, понимаешь, да?
— А мама?
— Она ему верила. А потом он уехал. Всё. Конец.
— Почему никто не сказал правду?
— Ну а как сказать? Тогда так нельзя было. Её бы выгнали с работы, нас бы таскали по инстанциям. Она просила молчать. Просила, чтобы ты ничего не знала.
— А фотографии?
— Видимо, не успела выбросить. Или не смогла.
Голос Вали дрожал.
— Только не трогай этот стол, Лен. Он из их квартиры был. Миша сделал его своими руками. Они тогда всё делали сами. Пусть стоит, как память. Но не копай глубже. Там нет ничего хорошего.
Связь снова оборвалась. На этот раз Лена не звонила.
***
Снег пошёл к вечеру. Короткий день, серый, как фотография. На окне запотели стёкла, батареи еле грели. Лена варила кашу, потом сидела у окна и думала, что вся её жизнь — как эти старые снимки: куски чужого быта, обрезанные лица, ничья квартира.
Она вдруг вспомнила, как мама всегда нервничала, когда звучало имя «Миша». Редко, но бывало. Как-то по телевизору шёл фильм, герой звали так же — мама выключила сразу, сказала: «Чёртова память». Тогда Лена не поняла.
Открыв шкатулку, где хранила письма и документы матери, она нашла свидетельство о рождении — своё. Ничего необычного: фамилия матери, отчество — «Петровна». Но теперь это отчество бросилось в глаза. Почему не «Михайловна», если отец Миша?
Только вот в метрике переделки видны — буква «М» перекрыта печатью. Кто-то её аккуратно подправил.
***
Ночью ей снилось, будто стол дышит. Из щели пахнет пылью и табаком. Кто-то садится напротив и молчит.
Она проснулась в темноте, прислушалась. Скрип половиц — тихий, неритмичный. Дом старый, но звук другой, словно кто-то в соседней комнате передвинул стул. Она встала, пошла, щёлкнула свет. Пусто. Только под столом что-то белое — клочок бумаги, выпавшей из щели.
Она подняла — маленькая фотография. Почти стёртая. Женщина с ребёнком.
Ребёнок — совсем малышка, на спине одеяло с вышитыми буквами «Л. К.».
Своими. Её инициалами.
Лена прижала фото к себе. Через стекло окна тянул ледяной воздух. За окном двор тонула во тьме — фонарь мигает, сугробы блестят, шаги редкие.
Она села обратно за стол, аккуратно положила фотографию на середину. Сдвинула чашку, бумагу, крошки — только снимок, как точка на белом.
Телефон тихо зазвенел. Экран светился новым сообщением от сына:
> Мам, странно. Нашёл ещё одну фотку. На обороте твой стол. Тот самый. Написано: "Для Л." Тебе что-то знакомо?
Лена не сразу поняла, как ответить. Сделала глоток холодного чая, посмотрела на старый стол — тот самый, где теперь был её дом.
И вдруг поняла — стол этот, скорее всего, переходил из рук в руки, пока не вернулся туда, где и должен был быть. К ней.
Только вопрос оставался один: кто знал, где она живёт, чтобы вернуть его сюда?
Снаружи хлопнула дверь подъезда. Кто-то поднимался по лестнице.
Медленные шаги, тяжёлые, с паузами. Лена выключила свет.
Шаги остановились у её двери.
Пауза. Затем лёгкий стук.
— Лена… ты дома? — женский голос, тихий, усталый, будто из прошлого.
Она не могла ответить — горло пересохло.
Голос повторил:
— Нам нужно поговорить. Про твою мать.
Шаги двинулись ближе, за дверью что-то зашуршало — как будто по столу провели ладонью.
И в эту секунду Лена поняла, что всё то, что она считала прошлым, только начинается снова.
Конец.***