— Можно потише? — женщина стояла в дверях, даже не поздоровалась. На ней был халат в мелкий цветочек, затянутый туго, как бинт. Волосы — сеткой, тапки — шлёпающие.
— Мы вообще не шумим, — сказала Татьяна, держа в руке чайник. — Просто разговариваем.
— Разговаривать можно потише, — соседка, кажется, не моргала. — Полы дрожат.
Галя — подруга Татьяны — молча села на табурет, спрятала взгляд в кружку. В квартире было неловко тихо. Только тикали часы, и с кухни тянуло остывшим кофе.
— У нас гости раз в сто лет, — тихо сказала Татьяна. — Мы даже музыку не включали.
— А у меня внук приезжает. Ребёнок должен спать. Почему я должна страдать из-за вас?
Женщина стояла на пороге, будто сторож у казённой двери.
Татьяна махнула рукой.
— Ясно. Всё, идите, Мария Степановна. Мы потише.
Дверь захлопнулась, и чайник зазвенел на плите, как издевка.
— У тебя ангельское терпение, — буркнула Галя. — Я бы ей…
— Не надо, — перебила Татьяна. — Уже поздно.
Она отодвинула чашку, словно шум делался именно из-за неё. Устала. Хотелось просто посидеть. Без объяснений, без этих постоянных "можно потише?".
На следующий вечер Галя не пришла. Зато Мария Степановна поднялась снова. Ровно через сорок минут после того, как в дверь постучала соседка сверху — Нина, принесла пирог. Они даже не успели отрезать кусок.
— Опять, — сказала Татьяна сквозь зубы.
Нина хотела пошутить, но осеклась, когда увидела соседку.
— Что у вас за привычка? Каждый раз, как кто-то…
— Гремите вы! — резко. — Пол ходуном.
Татьяна стояла, прижав ладонь к дверному косяку.
— У нас деревянный пол, дом старый. Тут всё гремит.
— Не надо мне! Я тут сорок лет живу, никого так не трясло.
Нина промолчала, тихо поставила тарелку с пирогом на стол и шепнула:
— Может, снизу что-то психическое… ну, возраст.
— Она такая всегда, — вздохнула Татьяна. — С тех самых пор, как муж её умер.
Слово "умер" зависло. Внизу хлопнула дверь. Через стену послышался звук телевизора — громче, чем обычно. Как будто специально.
На третий день всё повторилось. Пришла Татьянина дочь, принесла внука. Мальчик смеялся, машинкой по подоконнику возил. Через пятнадцать минут — звонок. Резкий.
Татьяна долго не открывала, просто стояла, глядя на эту дрожащую кнопку.
Но звонок не прекращался. Пришлось открыть.
— Вы издеваетесь? — соседка даже не смотрела на ребёнка. — Опять топаете!
— Это ребёнок, — сказала дочь. — Он просто играет.
— Пусть играет на улице.
— Минус пять, — ответила Татьяна. — Какой улице?
Они стояли напротив, две женщины — обе усталые, обе за пределом терпения.
Мария Степановна подняла руку, будто собиралась стучать по трубе.
— У меня давление. Из-за ваших гостей у меня срыв.
Ребёнок испугался и спрятался за бабушку.
Татьяна прикрыла дверь. Но соседка ладонью упёрлась, не давая захлопнуть.
— Запишите мой номер, — резко сказала она. — Чтобы звонить, прежде чем гостей звать.
Татьяна молчала. Потом просто подалась плечом — дверь медленно вошла в паз.
Звонок больше не прозвучал.
Вечером Татьяна сидела на кухне с телефоном. Номер соседки набрала, но не позвонила.
Улить дрожали стены.
От нижней квартиры тянуло запахом валенок и какой-то мази.
Она выключила свет, прислушалась.
Тишина. Потом гул телевизора. Фразы из сериала: "Ты меня предала!"
В темноте это прозвучало как личное.
Она пошла спать. Но под утро снизу снова что-то грохнуло, будто в стену кулаком.
Татьяна проснулась с ощущением, что ей чего-то недосказали.
Внизу хлопнула дверь, потом шаги вдоль подъезда.
Через час пришло письмо из управляющей компании — жалоба.
"Жильцы квартиры 24 регулярно нарушают покой".
В четверг она решила спуститься сама. Без злости. Просто поговорить.
На лестнице пахло сыростью и мусоропроводом.
Дверь соседки была приоткрыта.
— Мария Степановна? — тихо. — Можно я…
Ответа не было.
Изнутри шёл тихий голос телевизора.
— Мария Степановна, вы дома?
Она постучала сильнее — дверь чуть качнулась.
В прихожей стояла табуретка, на ней аккуратно сложенные фрукты в сетке.
И кружка, недопитая, с чайной корочкой на дне.
Дом пах старостью и чем-то лекарственным.
— Я просто хотела поговорить, — сказала Татьяна уже в пустоту.
Свет забрезжил из комнаты, видимо, лампа горела всю ночь.
Телевизор показывал старую передачу.
Татьяна стояла на пороге, не зная, уходить или звать кого-то.
Тогда в коридоре за её спиной послышался скрип половиц.
Она обернулась. На площадке — никого.
А потом сверху глухо хлопнула её собственная дверь.
Татьяна резко поднялась вверх. На площадке было тихо.
Но замок будто повернули изнутри.
Ключ остался у неё в кармане.
Она приложила ладонь к двери.
Изнутри слышалось — тихо-тихо — будто кто-то ходит по квартире. Шаги медленные, осторожные.
Татьяна стояла в подъезде и вдруг поняла, что впервые за три года ей стало по‑настоящему страшно не за себя, а за то, что происходит *вверх* — там, где никого быть не должно.
Замок под пальцами был холодный, сухой, как старая монета.
Татьяна провернула ключ — он пошёл туго, будто кто-то держал изнутри.
Щёлкнул.
В коридоре её квартиры было темно.
— Есть тут кто? — голос прозвучал глухо.
Ответа не было. Только знакомый "шум за стеной" — это снизу работал телевизор Марии Степановны, передача с криками.
Она прошла в комнату. Все лежало, как оставила: плед на диване, кружка на столе, тарелка с недоеденным бутербродом.
И тишина.
Шаги, которые она слышала с площадки, будто растворились.
Татьяна подошла к окну. За стеклом серело — короткий день уже заканчивался, хотя было ещё не так поздно. Запотевшие окна, мокрый асфальт во дворе, редкие люди, кутающиеся в шарфы.
"Нервы", — подумала она. — "Доигралась до фантазий".
Телефон на кухне мигнул — сообщение.
В чате дома кто-то уже обсуждал "скандал между двадцать четвёртой и двадцать первой".
Татьяна пролистала.
— "Эта сверху достала старушку".
— "Жалко бабку, там и так здоровье…"
— "Татьяна вроде спокойная всегда была, а тут…"
— Ну конечно, — выдохнула она. — Свежие новости подъезда.
Вечером позвонила дочь:
— Мам, ты на соседку не обижайся. Там возраст, одиночество, всё это. Ты же знаешь.
— А что я должна? Извиняться за то, что живу?
— Ты гостей сама теперь боишься звать. Уже повод задуматься.
Повесив трубку, Татьяна долго сидела на табурете.
Снизу телевизор орал сильнее обычного, кто-то на кого-то кричал:
— "Я выгоню тебя из этого дома!"
На следующий день она проснулась от той же привычной тишины.
Ни шагов, ни стука снизу.
Не было и телевизора.
Первым делом она посмотрела телефон — ни жалоб, ни звонков от управляющей.
Странно легко. Даже подозрительно.
К обеду прискакала Нина сверху.
— Ты слышала?
— Что ещё? — Татьяна поставила чайник, не догадываясь, о чём речь.
— Та твоя… снизу… — Нина понизила голос. — Уехала. Вчера вечером.
— Куда?
— Говорят, к дочери. Санаторий, обследование, что-то такое. В общем, внезапно. Машина во двор заезжала, я с балкона видела. Соседка была с сумкой, плащом накрытая.
Татьяна молча открыла шкаф и достала коробку с печеньем.
— Значит, уехала. И никому не сказала.
— А что тебе говорить-то? Вы, кроме как ругаться, и не общались.
Фраза кольнула.
Она вспомнила вчерашнюю открытую дверь, кружку на табуретке, телевизор, который работал в пустой квартире.
Что-то в этой картине не складывалось.
— А ключи? — тихо спросила она. — Кто их взял?
— Какие ключи?
— От квартиры.
— Ну… наверное, дочь. Кто ж ещё.
Нина попила чай, обсудила цены в магазине, пожаловалась на "холод в квартире, батареи еле греют" и ушла.
Татьяна закрыла за ней дверь и ещё раз прислушалась к полу.
Снизу было пусто.
Настоящая, плотная тишина, к которой она раньше так стремилась.
***
Первый вечер без Марии Степановны прошёл странно.
Татьяна поставила радио, потом выключила — слишком громко.
Включила телевизор, убавила звук до шёпота.
Сделала себе чай, села на диван.
Только она подняла кружку — как будто по привычке тело вздрогнуло: "Сейчас позвонит".
Но звонок молчал.
Она провела рукой по стене.
Той самой, за которой соседка когда-то стучала шваброй.
Гладкая, холодная, с трещинами в углу.
— Ты этого хотела, — сказала она вслух. — Тишины. Вот теперь живи.
На третий день к ней зашла соседка с пятого.
— Ты слышала?
— Что теперь? — Татьяна уже вздохнула.
— Говорят, Мария-то Степановна… не к дочери поехала. Соседка в поликлинике встретила её племянницу. Та сказала, что старушка пока у них. На диагностике. Нервы, давление.
— Из-за меня, — почти автоматически подумала Татьяна, но вслух не сказала.
Соседка ещё долго рассказывала, кто что слышал, кто что сказал, но смысл был один: "всем есть дело до чужой жизни, потому что со своей — скучно".
Когда дверь за ней закрылась, квартира снова заполнилась тишиной.
Но это уже была не простая тишина.
Она стала какой‑то… слуховой. Звенящей.
Татьяна ловила каждое шорох: холодильник, гул стиральной машины у Нины, далёкий лай собак во дворе.
И вдруг поняла, что теперь *она* прислушивается к каждому звуку.
Что *она* ждёт: кто-то придёт, кто-то нарушит эту стерильную пустоту.
***
Прошла неделя.
Гостей не было. Она сама избегала. Дочь звала к себе, но Татьяна отмахивалась:
— Дел полно. Бумаги на работе. Устану ещё у вас с внуком.
Однажды вечером, когда за окном лил моросящий дождь и было уже темно, хоть в окно не смотри, она поймала странную мысль:
"Сейчас бы она поднялась. Постучала, поворчала… и хоть кто-то был бы живой рядом".
Телевизор снизу так и не включался.
Соседка, которую все обсуждали, вдруг исчезла из реальной жизни, но осталась в её голове.
Татьяна по привычке стала ходить тише.
Не ставить кружки резко. Не двигать стул.
Она поймала себя на том, что извиняется вслух, когда роняет ложку:
— Ой, простите…
И замерла.
— Перед кем я извиняюсь?
Она выключила свет, села в темноте.
Дом вокруг жил своей жизнью: где-то ругались, где-то смывали воду, кто-то громко смеялся в телефоне.
Но снизу — глухо.
***
В пятницу вечером она возвращалась с работы уставшая, с пакетом в руках.
В подъезде пахло затхлостью и чем-то кислым.
У мусоропровода кто-то спорил о счётчиках.
На их площадке у двери Марии Степановны стоял мужчина лет сорока с чем-то.
Сумка дорожная, куртка с пятном на плече, уставшее лицо.
Он подбирал ключи.
Татьяна остановилась.
— Вы кого ищете?
Мужчина поднял глаза.
— Ту, кто всю жизнь здесь живёт, — сказал без улыбки. — Мария Степановна.
— Её… вроде, нет. Уехала.
— Знаю, — он вытащил один ключ, потом другой. — Я — внук. Андрей.
Татьяна нахмурилась.
— Внук? У неё, вроде, только дочь…
— А я, значит, сам по себе завёлся, — сухо ответил он. — Мы не особо общались. Пока не получилось так, что… ну, в общем.
Он наконец нашёл нужный ключ, открыл дверь.
Из квартиры пахнуло тем же: лекарством, старым деревом, чем-то ещё — невнятным, тяжёлым.
— Вы… за вещами? — спросила Татьяна.
— Частично, — кивнул он. — Частично — за тишиной.
Татьяна не удержалась:
— Тишины ей всегда мало было.
Андрей коротко глянул на неё:
— Это она вам так рассказывала?
Фраза повисла.
— Простите, — Татьяна отвела разговор. — Мы… иногда спорили. Из‑за шума.
Он снял обувь, прошёл внутрь.
А потом, уже из коридора, спросил:
— Вы — та самая сверху?
— Да.
— Заходите, если не боитесь. Там у неё… кое-что есть, что, кажется, вас касается.
Татьяна замерла у своей двери с пакетом в руках.
Её всю жизнь учили: "Не лезь в чужое".
Но слова "вас касается" засели под кожей.
Пакет с едой медленно опустился на пол.
Татьяна шагнула к чужой квартире.
Андрей отодвинулся, пропуская.
В прихожей всё было так же, как в тот день: табуретка, сетка с фруктами, пустая кружка.
Только теперь на полу валялась одна потерянная перчатка и какая-то помятая сумка.
— Она жаловалась на вас постоянно, — тихо сказал Андрей. — Писала. Много.
— Писала? Куда?
— Сюда, — он кивнул в сторону комнаты. — В тетрадь.
В комнате, на столе у окна, лежала толстая школьная тетрадь в зелёной обложке.
С краю — очки в старой оправе, рядом — фонарик с севшей батарейкой.
— Я, конечно, не собирался никому это показывать, — Андрей почесал шею. — Но, честно говоря… там вы рисуетесь каким-то монстром. Может, вам стоит это увидеть. Чтобы, ну… знать, что она про вас думала. И не только.
Татьяна подошла к столу.
На первой странице аккуратным почерком: "Дневник. Для себя".
А ниже — дата и подпись: "Мария С."
Она перевернула лист.
Первые строки были о погоде, о давлении, о программах по телевизору.
А потом появилось: "Соседка сверху опять привела гостей. Они смеются. Не дают мне забыть…"
Дальше шло нечто, от чего у Татьяны в горле словно застрял воздух.
Там было не только про шум.
Там были странные подробности её собственной жизни — такие, о которых она никому в доме не рассказывала.
Про то, во сколько она приходит, как долго может сидеть на кухне одна, как иногда разговаривает сама с собой.
Про её дочь, про внука, даже про то, как она однажды ночью долго стояла у окна и держала в руке телефон, не решаясь позвонить.
— Откуда она… это знала? — выдохнула Татьяна.
Андрей опёрся на спинку стула.
— Так я и думал, что вы удивитесь. Там не только про вас. Там вообще… много всего. И, кажется, половина дома даже не представляет, насколько сильно их тут… живут.
Татьяна закрыла тетрадь.
Потом снова открыла на случайной странице.
"Если бы они знали, что на самом деле происходит под их ногами, вряд ли кто‑то рискнул бы ещё раз шуметь", — было написано аккуратными буквами.
Татьяна подняла глаза на Андрея.
— Что она имела в виду — "на самом деле происходит"?
Он некоторое время смотрел в сторону окна, где серое небо казалось почти чёрным.
Потом, не торопясь, сказал:
— Я как раз для этого и приехал. Потому что… кое-что происходит. И началось это задолго до ваших гостей.
Конец 1 части. Продолжение читайте завтра в 21:00***