Имя Ольги всегда ассоциировалось у нее самой с чувством ответственности. Ольга-организатор, Ольга-спасатель, Ольга, которая тянет на себе лодку под названием семья, пока муж Максим и в ус не дует.
Но под Новый год она всегда позволяла себе расслабиться. Все потому, что было железное, нерушимое обещание: свекровь, Нина Петровна, забирает детей на все каникулы в деревню Заречье.
Сам факт этого обещания дарил ощущение волшебства, сравнимого разве что с ожиданием Деда Мороза в детстве.
Десять дней. Десять дней тишины, сна до полудня, книг, которые можно читать не урывками, и возможности смотреть с Максимом в кино не мультики, а что-то взрослое и длинное, с непонятными диалогами.
Дети, Саша (8 лет) и Маша (6 лет), уже с октября скандировали: "К бабушке! К бабушке в деревню! Там санки, снег, баня, бабушкины пироги!"
Нина Петровна, крепкая, энергичная женщина шестидесяти с небольшим лет, лишь одобрительно кивала, поправляя седую прядь:
- Конечно, мои родные! Мы с вами и на лыжах побегаем, и горку до небес построим! Мама с папой отдохнут.
И Ольга верила в это так искренне, что даже купила себе новый плюшевый халат и достала дорогой набор для вышивания, который пылился в шкафу уже два года.
Все рухнуло 30 декабря в четыре часа дня. Ольга заворачивала в фольгу фаршированную щуку, когда телефон зазвонил, высветив на экране "Свекровь".
- Олечка, родная, – голос Нины Петровны звучал слабо и натужно, – у меня тут беда. Температура, горло, кости ломит. Кажется, грипп. Я детей брать не стану, заразить боюсь. Вы уж сами как-нибудь.
Мир, яркий, украшенный гирляндами ожидания, померк. Ольга молча смотрела на рыбу, на тонны закупленных продуктов, на сияющие глазки детей, которые в соседней комнате укладывали в рюкзаки игрушки.
- Нина Петровна, вы серьезно? – выдавила она. – Может, просто простуда? Может, к врачу?
- Нет, нет, что ты, я еле держусь. Лежу. Не волнуйтесь за меня. С Новым годом вас, мои хорошие.
Ольга положила трубку и медленно опустилась на стул. Потом крикнула:
- Максим!
Муж вышел из комнаты с паяльником в руках – чинил гирлянду.
- Что случилось? Мама?
- Да. Заболела. Детей не берет.
Максим поморщился.
- Жаль. Ладно, значит, будем праздновать вчетвером. Ничего страшного.
- Ничего страшного? – вспыхнула Ольга. – Максим, ты шутишь? У меня нет ни одной своего свободной минуты, я работаю, как лошадь, и ждала этих каникул, как манны небесной! А она взяла и… заболела!
- Оль, она не специально. Люди болеют. Успокойся.
Но успокоиться было невозможно. Этот день, как и следующий вместе с новогодней ночью, прошли вяло.
Дети хныкали, что хотели к бабушке, Ольга еле дождалась боя курантов, чтобы уйти спать, а Максим просидел до утра за компьютером, играя в танки.
Волшебство испарилось, оставив после себя ощущение тяжелой, липкой усталости.
Первого января, за завтраком, Максим неожиданно предложил:
- Давай съездим к маме. Навестим. Отвезем ей суп, фруктов. Ей наверняка одиноко, да и дети соскучились. Хоть издали увидят.
Ольга внутренне зароптала – ей не хотелось видеть источник своего разочарования, – но дети подхватили:
- Поедем к бабушке! Поедем!
Нехотя женщине пришлось согласиться.
Дорога до Заречья занимала чуть больше часа. Деревня утопала в сугробах, дымки из труб стояли столбами в морозном воздухе.
Они подъехали к аккуратному дому Нины Петровны. Окна, вопреки ожиданиям Ольги, не были темными. В гостиной горела гирлянда, мигала разноцветными огоньками нарядная елка.
- Смотри, бабушке лучше, она елку нарядила! – обрадовалась Маша.
Но на стук в дверь никто не ответил. Максим позвонил на телефон – абонент вне зоны доступа. Ольгу начало гложить странное предчувствие.
- У нее есть запасной ключ под крыльцом, помнишь? – сказал Максим. Он нашел ключ, тяжелую железную болванку, и щелкнул замком.
В доме пахло елкой, мандаринами и… пустотой. На кухне стоял недоеденный салат оливье, немытая одинокая тарелка, и чашка. В спальне – идеально застеленная кровать.
Ольга зашла в гостиную. На столе, рядом с пультом от телевизора, лежал листок в клеточку, на котором крупным, размашистым почерком было написано: "Катя, не забыть выключить гирлянду. Забрать шапку-ушанку. Подарок для Лены – на полке в прихожей".
И тут в голове у Ольги все сложилось в единую, абсурдную картину.
- Максим, – тихо сказала она. – Она не болеет. Ее тут нет.
Мужчина подошел, прочел записку. Его лицо, обычно такое невозмутимое, стало каменным.
- Кто такая Катя? – спросила Ольга.
- Соседка, а Лена - ее дочь...
- Где же Нина Петровна?
Максим молча пожал плечами, достал телефон, нашел в мессенджере чат с матерью и нажал видеовызов.
Вызов долго не соединялся, а когда на экране наконец появилось лицо Нины Петровны, Ольга ахнула.
Свекровь сидела за накрытым праздничным столом, на фоне чужой кухни. На ней была не привычная домашняя кофта, а нарядная блуза с брошью.
Щеки порозовели, глаза блестели весельем. За спиной слышался смех, чьи-то голоса.
- Мыночек! Олечка! Деточки мои! – радостно затараторила она. – С Новым годом вас! С новым счастьем!
Камера показала кусок стола, уставленного яствами, и другую пожилую женщину, очень похожую на Нину Петровну, которая помахала рукой.
- Мама, – ледяным тоном произнес Максим. – Где ты находишься?
Микрофон на секунду заглушил шум, затем Нина Петровна ответила, но ее голос уже потерял бодрячок:
- Я… я у сестры, на Урале. Люда меня позвала неожиданно… В последний момент...
- А мы сейчас в твоем доме. В Заречье. Приехали навестить тебя, больную. С супом.
На экране лицо свекрови замерло. Радость сползла с него, как маска. Воцарилась тягостная пауза.
- Вы… вы в доме? Зачем? Я же сказала, что болею…
- Ты не болеешь, мама. Ты здесь даже не ночевала. Ты сбежала к тете Люде, а нам соврала. Почему?
Дети притихли, чувствуя накал. Ольга молчала, сжав кулаки, наблюдая, как рушится последний остаток доверия.
Нина Петровна потупила взгляд. Потом взглянула в камеру, и в ее глазах появилось что-то похожее на вызов, смешанное со стыдом.
- Потому что устала! – вдруг выпалила она. – Устала быть образцовой бабушкой! Устала от обязательств! Люда позвала меня на горнолыжный курорт, они с подругами сняли домик. Я всю жизнь мечтала покататься на горных лыжах! А вы мне – детей на каникулы. Десять дней! Я люблю Сашу и Машу, я их обожаю, но это каторга! Я хотела отдохнуть для себя! А как вам это сказать? Дети, извините, ваша бабушка хочет веселиться, а не печь вам блины и играть в лото? Вы бы меня не поняли. Вы бы осудили. Ольга бы сказала, что я эгоистка.
Ольга не выдержала:
- А солгать – не эгоизм? Подвести, обмануть, заставить нас дергаться, перекраивать планы, испортить детям праздник – это что?
- Я не хотела портить! Я думала, вы как-нибудь… Ну, с родителями Оли… Или сами… Вы же взрослые!
- Мы взрослые, которые рассчитывали на твоё слово! – взорвался Максим. Он редко повышал голос на мать. – Ты знала, как Ольга ждала этого отдыха. Ты видела, как дети готовились. И ты просто… смылась. Как последняя…
Он не договорил и отвернулся. На глазах у Нины Петровны выступили слезы.
- Простите меня. Я… я не придумала другого выхода. Я боялась вашего осуждения. Боялась, что вы подумаете, будто я разлюбила внуков.
В трубке послышался голос тети Люды:
- Нин, да брось ты! Праздник же! Поговорите потом.
Но праздник был уже безнадежно испорчен. Обратная дорога была самой молчаливой в их жизни.
Дети, уловив скверную атмосферу, притихли и уснули на заднем сиденье. Ольга смотрела в темное окно, на мелькающие огни, и чувствовала не столько злость, сколько горькую, иссиня-черную обиду и усталость.
И еще странное понимание: она и Нина Петровна, оказывается, были в одной лодке.
Обе устали от своих ролей. Обе мечтали сбежать. Просто свекровь оказалась смелее или... подлее.
Дома Ольга уложила детей, а сама села на кухне с недопитой чашкой холодного чая. Максим ходил из угла в угол.
- Я ей этого не прощу. Никогда. Это предательство.
- Она не предавала, Макс. Она сбежала, – устало сказала Ольга. – Разница есть. Предают тех, кого любят. Сбегают от того, что душит.
- Тебя что, не душит? Но ты же не сбежала.
- У меня нет сестры на Урале, – горько усмехнулась Ольга. – И у меня есть чувство долга, которое, видимо, сильнее, чем у твоей матери.
Пару минут они молчали. А потом Ольга сказала то, что копилось годами:
- Знаешь, а ведь я ее понимаю. Страшно понимаю. Иногда мне хочется все бросить и уехать одной в горы. Или на море. И никому не звонить. Быть не мамой, не женой, не ответственной Ольгой, а просто собой. А я не могу. Потому что на мне ты, дети, дом, работа. И я злюсь на нее не за то, что она захотела свободы, а за то, что она ее взяла, не подумав о нас. Украла ее, как вор. И оставила нам свой груз.
Максим присел напротив нее и впервые за долгие годы он увидел не свою надежную Олю, а уставшую женщину с темными кругами под глазами.
- Прости, – глухо сказал он. – Я не знал, что тебе так тяжело.
- А ты не спрашивал.
На следующий день пришло длинное голосовое сообщение от Нины Петровны. Она извинялась, плакала, говорила, что вернется досрочно, что готова забрать детей хоть сейчас, хоть на оставшиеся каникулы.
Но Ольга понимала – волшебство этих каникул было безвозвратно испорченно.
Детей они, в итоге, не отправили. Провели время все вместе, по-новому, тихо. Гуляли, смотрели старые фильмы, играли в настолки.
Ольга даже открыла тот набор для вышивания и сделала несколько стежков. Максим взял на себя готовку и уборку.
А в Нину Петровну будто вселился дух искупления. Она вернулась, привезла кучу подарков, завалила детей вниманием.
Но между ней, взрослыми сыном и невесткой встала невидимая стена. И Ольга понимала, что для того, чтобы снова вернуть доверие, понадобится не один разговор и не одно "прости".
Понадобится мужество – говорить честно о своих желаниях, о своей усталости и о своих границах.
Мужество, которого в тот Новый год не хватило всем им. Однако первый шаг, как ни странно, сделала та, которая сбежала.
Пусть и трусливо, по-детски, но заставив всех посмотреть правде в глаза: даже у образцовых бабушек есть право на свою жизнь.
Просто нужно учиться договариваться, а не устраивать побег под шумок боя курантов.