На кухне пахло жареными котлетами, но никто их не ел.
— Да ты сама посмотри на него! — Марина ткнула пальцем в малыша, сидящего на диване с машинкой. — Рыжий! Настоящий рыжий!
— Ну и что? — спокойно ответил Пашка, её муж. — Цвет волос — не преступление.
Марина отодвинула тарелку, которая звякнула об стол.
— Не надо из меня дуру делать, ладно? В нашей семье все тёмные как смоль. И у тебя тоже. Где ты видел хоть одного рыжего?
Саша, его мать, которая до этого молча мыла посуду, повернулась и вытерла руки о фартук.
— Не начинай опять, Марин. Генетика — штука сложная.
— Сложная?! — Марина усмехнулась, будто вот-вот заплачет. — Сложная, ага. Только почему-то сложная у всех остальных простая, а у нас — скандальная!
Пашка поднялся, ушёл в комнату, но разговор за ним, как тень. Из комнаты донёсся шорох штор, потом звук детской машинки об пол. Тишина в кухне повисла такая, что даже холодильник будто стал гудеть громче.
Соседка Нина Ивановна вечером сказала Саше в лифте:
— Слышу, ругаетесь опять. Я думала, у вас ремонт.
Саша вздохнула. — У нас хуже. Семейная правда ищется.
Нина поджала губы, хотела спросить "а что случилось", но лифт уже приехал на третий.
Саша вышла, а мысль застряла: "Вот ведь жизнь — родного внука стыдятся".
Утром Марина не пошла на работу. Сидела у окна в халате, смотрела на мокрый асфальт — ночь моросила, теперь мелкая изморось, будто кто-то обиженно шепчет с неба. На подоконнике стояла чашка — кофе остыл, сверху тёмное маслянистое пятно.
Паша подошёл, тихо:
— Слушай, давай не будем устраивать цирк.
— Это не цирк, это мой брак, Паш! — голос сорвался. — Я не могу смотреть на него и думать... — Она осеклась. — Я просто не могу.
— Что ты несёшь, а? Наш сын, ты сама видела роддом...
Она резко встала, стул качнулся. — Видела, вижу. Только теперь мне все глаза мозолят. И соседка уже спрашивала, и мама...
Паша отвернулся.
— Вот кого надо из дома выгнать — так это не меня.
Он хлопнул дверью. Саша, сидевшая на кухне в тот момент, не подняла головы.
— И куда ты теперь? — просто спросила.
— К соседу. У него ремонт, хоть молоток шумит, а не этот бред.
Скандал потряс весь дом. Через день Саша пошла к подруге, взяла старые альбомы — решила хоть чем-то занять голову. В одном — снимок 60-х годов, выцветший, на картоне надпись: «Лёнька, 1955». Молодой мужчина, с весёлыми глазами и шапкой огненных кудрей.
Саша по глазам поняла — копия внука. Тот же прищур, тот же вихор. «Лёнька...» — шепнула. Её дед, её детские воспоминания — стол, рыжая борода, гармошка по вечерам.
Она отложила фото, думала: сказать Мариночке сразу или подождать. Но знала — сразу не поверит.
В тот же вечер Марина выключила стиральную машину, заглянула в детскую — мальчишка уже спал, волосы в свете ночника переливались рыжим. Она присела рядом, глянула на руки — тонкие, с пятнами краски от вчерашней покраски шкафа.
— Откуда же ты, мой золотой, такой получился... — прошептала, почти с нежностью.
Вошла Саша. В руках — фото.
— Вот. Посмотри.
Марина взяла, нахмурилась:
— Это кто?
— Мой дед. Твой прадед, получается, Серёжин.
— Рыжий... — удивлённо. — Настоящий.
— Он и был. Весёлый, упрямый, гармошку любил. Вся деревня знала.
Марина усмехнулась, но не так зло, как обычно.
— Вот уж не подумала бы.
— Так вот. Теперь видно, что всё честно. Кровь-то не обманешь.
Утром всё вроде бы пошло спокойно. Марина приготовила завтрак, даже позвала свекровь пить чай. Пашка с сыном играли в комнате. Казалось, буря прошла.
Потом пришла посылка.
Курьер протянул коробку: — На имя Паши Фёдоровича.
— От кого? —
— Без подписи.
Паша открыл. Внутри — детские ботинки, маленькие, новые, голубые, как для мальчика. И конверт.
Он открыл, но внутри — просто фото младенца. Рыжий, круглое лицо, та же улыбка. На обороте — шариковой ручкой: *"Наш Ваня, 2017 год. Поздравь Марину от Кати."*
Марина стояла как вкопанная.
— Кто это?
Паша молчал.
— Почему она написала *поздравь меня*?
Он медленно опустился на стул.
— Это, наверное, ошибка.
— Ошибка? — она засмеялась коротко. — У тебя что, ещё один сын, Паша? От какой Кати?
Мальчик выглянул из комнаты, глаза – круглые.
Саша схватила коробку, понюхала — пахло новой кожей, ещё не носили.
— Марина, не при ребёнке.
— Поздно, мам! Пусть все знают! — Марина крикнула, словно сама испугалась своего голоса. — Пусть все слышат, с кем я жила!
Пашка попытался её остановить, схватил за руку, но она вырвалась.
— Только не делай из меня глупец второй раз. Кто такая Катя, Паша? Кто?
Он не ответил. Только посмотрел на фотографию, потом на сына, потом снова на фото.
— Саша, — тихо произнёс, будто не замечая Марины, — а дед Лёнька... у него, случайно, ещё дети были?
Саша нахмурилась.
— А с чего ты взял?
Он просто кивнул на снимок: рыжий ребёнок там был слишком похож не только на внука. И на Пашу — чуть больше, чем должно быть.
Марина смотрела на них обоих и вдруг тихо сказала:
— Знаете, может, всё это не про волосы. Может, у нас вообще вся семья не та...
Тишина после её слов тянулась долго. Даже телевизор в соседней комнате шептал вполголоса.
Саша подняла взгляд — медленный, пристальный, какой бывает, когда человек вдруг видит что-то старое как новое. И будто поняла.
Но вслух сказала только:
— Марин, подожди. Эту Катю я знаю. Когда-то...
И тут зазвонил телефон. Долгий, настойчивый звонок.
Пашка взял трубку, побледнел чуть, губы побелели.
— Кто там? — спросила Марина.
— Там... — он запнулся. — Там женщина. Говорит, что у неё есть кое-что... про прадеда.
Марина усмехнулась нервно:
— Ну конечно. Уже и прадед всплыл. Может, она тоже рыжая?
Он не ответил. Только слушал и медленно сел обратно за стол.
В трубке кто-то говорил быстро, сбивчиво. Потом тишина. Паша поднял глаза — на Сашу, на Марину, на сына — и сказал тихо:
— Она сказала... что дед был не тот, кто в альбоме.
— Что значит "не тот"? — Марина сказала ровно, будто не верила своим ушам. — У тебя там шутки, да?
— Она... — Паша добавил почти шепотом, — сказала, что у прадеда было два паспорта. Настоящее имя — другое.
Саша сжала ладонями чашку, чтобы не дрожали пальцы.
— Откуда она знает про Лёньку? Ему бы сейчас сто лет.
— Сказала, нашла документы после смерти матери. Она оттуда, из той деревни.
Марина встала.
— И что теперь? Мы, значит, живем под фамилией какого-то чужого мужика?
— Не знаю. — Паша устало провел рукой по лицу. — Завтра она принесет бумаги.
***
На утро было серое небо и холод, как будто февраль пришёл заранее. В квартире пахло хлоркой — Марина мыла всё подряд, как перед великим судом.
Саша сидела у окна с фотоальбомом, вглядывалась в знакомые лица. Мужчина с гармошкой, женщина рядом, двое детей на лавке. На обороте: «Лёня и Вера, 1957».
В дверь позвонили.
Пришла невысокая женщина в тёплом платке. Глаза светлые, но уставшие.
— Я Катя, — сказала. — То самое письмо вчера ваше дошло?
Марина ничего не ответила. Только скрестила руки на груди.
— Зачем присылали ту фотографию?
— Потому что не знала, как по-другому заставить вас слушать, — спокойно сказала Катя. — Мне это всё самой не нравится.
Саша пригласила в кухню. На столе — фото прадеда, конверт с детскими ботинками, чашки.
Катя положила на стол старую потрёпанную папку, раскрыла.
Внутри — два паспорта.
Один на имя Леонида Кожевина, тот самый, из альбома.
Второй — на имя Семёна Иванова, с тем же лицом, но другой фамилией и местом рождения.
— Он бежал, — сказала Катя. — После того, как уехал из деревни. Здесь, в Москве, устроился под другим именем.
— От кого бежал? — спросила Саша.
— От семьи. От нас.
Марина непонимающе посмотрела на неё.
— Подождите... вы... родня ему?
Катя кивнула.
— Моя бабушка была его первой женой. От неё остались письма и этот паспорт. Когда она умерла, я всё перебрала. Нашла вас по фотографиям.
Она достала ещё одно фото.
На нём — тот же Лёнька, с женщиной, рыжей, как осенний лист. В руках ребёнок, мальчик лет четырёх.
Саша вздохнула.
— Я про неё слышала... Мать шепталась, что дед ушёл «к другой». Только имя никто не помнил.
Катя молча кивнула.
— Вот он, "другой" прадед. Только теперь получается, что у нас общий корень.
***
Марина села. На кухне тихо скрипнула половица, чайник зашипел.
— Значит, наш сын — потомок сразу двух семей, которые ничего друг о друге не знали?
— Получается, да, — сказала Катя.
Паша стоял у окна, глядел на мокрый снег.
— Но при чём тут вообще наш мальчишка?
— При том, — ответила Саша, — что я всю жизнь боялась свой род вспоминать. А он всё равно догнал. Рыжим, громким, живым.
Марина усмехнулась сквозь слёзы.
— Так вот чья генетика «сложная», мам. Три фамилии, два деда, один оттенок волос.
Катя не улыбнулась.
— Я это всё не для веселья принесла. У нас там, в бумагах, есть ещё кое-что.
Она достала конверт. Из него — свидетельство о рождении. На нём фамилия Кожевина, имя — Александр Семёнович. Год — совпадал с их семейными датами.
— Кто это? — спросила Саша.
Катя посмотрела на Пашу.
— Похоже... ваш настоящий дед.
Паша покачал головой.
— Нет, не может быть. Его звали по-другому.
— Может, — тихо сказала Катя. — Просто во втором браке он стал другим человеком.
***
После ухода Кати долго никто не говорил.
На столе остались фотографии, бутылка недопитого чая, мокрое кольцо на скатерти.
— Ничего себе история, — наконец сказала Марина. — Прадед с двумя жизнями, внук — рыжий, и всё возвращается.
— Это не конец, — ответила Саша. — Если правда всплыла, значит, что-то ещё должно всплыть.
Марина резко встала со стСаша не сразу поняла, что услышала.
— Что значит — не тот? — выдохнула она. — Ты с кем сейчас говорил, Паша?
Он положил трубку на стол, будто боялся обжечься.
— Женщина сказала, зовут её Валентина. Сказала, что искала меня давно. Что у неё документы, фото. Что мой дед на самом деле — не Лёнька, а совсем другой человек.
Марина усмехнулась хрипло, голос сорвался.
— Прекрасно. Ещё один дед. Хоть выставку открывай.
Мальчик заплакал. Саша повела плечами, будто стряхивая с себя слова.
— Всё. Довольно на сегодня, — сказала она и встала, но ноги не слушались.
Паша ушёл в комнату, закрылся. За дверью слышно было, как он переворачивает ящики — фото, документы, письма. Марина сидела, сжимая кружку с остывшим чаем, уже давно без сахара.
***
К вечеру пришла Валентина. Маленькая женщина в тёплой шапке, с красным носом и плотными варежками в руках.
— Простите, я без звонка. Просто я должна была приехать. Я… ну, я ваша двоюродная. Наверное, — сказала она неуверенно.
Саша отодвинула табурет.
— Проходите.
Валентина достала из сумки старые, жёлтые документы. Одно — свидетельство о рождении. Второе — фотография мужчины с женщиной, оба светловолосые, мужчина рыжий, в плаще. Подпись едва видна: *Саша и Павел, 1947 год.*
— Это, — Валентина постучала пальцем по фото, — мой дед. Его звали Павел Громов. Только вот тот самый Лёнька, которого вы считали вашим дедом, жил тогда у нас на квартире. И когда ваш отец родился, почему-то в документах стояла его фамилия. Ошибка? Или... может, всё специально.
Паша молчал. Марина поднялась и подошла ближе.
— Значит, весь наш род от чужого человека?
Саша вспыхнула:
— Не чужого! Лёнька нас растил, любил, кормил. С его рук жил весь дом. Какая разница, чья кровь!
Валентина кивнула.
— Вот и я о том. Но вы должны знать, что настоящий ваш дед был рыжим. Огненно-рыжим. От него и пошло, скорее всего.
***
Они долго сидели на кухне. Валентина рассказывала, как находила старые бумаги, как сверяла фотографии. Паша слушал, кивая машинально. Марина молчала, глядя в окно — там шёл снег, редкий, но липкий.
Когда Валентина ушла, Саша пошла за веником, будто просто нужно что-то делать.
— Всё, — сказала тихо. — Я больше не буду копаться в прошлом. Сколько можно. Там всё перепутано.
Но Паша продолжал смотреть на фото.
— Мама, а если... если и я не Фёдоров?
Она не ответила.
***
Через неделю пришло письмо. Без обратного адреса, аккуратный почерк. Внутри — короткая записка: *"Хочу поговорить лично. Важно. О дедушке Лёньке и твоей матери. Приходи 14-го в парк, у старого фонтана. Не пугайся, я не прошу денег."*
Марина увидела, прочитала через плечо.
— Вот и жди теперь привидение из прошлого.
— Я пойду, — сказал Паша.
— Конечно пойдёшь. Чего уж. Может, тебе скажут, что и сын не твой. Тогда совсем весело будет. — Голос у неё стал усталым, даже не злым.
***
Парк был почти пуст. Мокрый снег под ногами, лавки занесены, фонарь мерцает. У фонтана стояла высокая женщина в сером пальто.
— Павел? —
— Да.
Она протянула пакет.
— Это от моей матери. Она умерла осенью. Просила передать.
Паша открыл. Там был старый конверт и ещё одно фото: Лёнька, молодой, и Саша — его мать — подростком. На обороте — надпись: *"Моей девочке на память. Прости за правду, если узнаешь."*
— Что это значит? — спросил он.
Женщина отвела лицо, пряча слёзы.
— Моя мать знала Лёньку. Сильно знала. И говорила… что твоя мама не его внучка, а дочка.
Паша ничего не сказал. Просто стоял, пока снег лип под сапоги.
***
Он вернулся поздно. Саша ждала в халате, сидела на кухне с полосатой чашкой.
— Что там было?
— Мама... —
Он сел напротив. Тихо положил фото. — Ты знала, кто тебе он.
— Не знала, клянусь. Меня тогда бабка растила. Про отца всегда — тишина. Только фото одно и осталось, где он рядом с бабкой.
Марина вышла из спальни, сонная, но с колким взглядом.
— Что, опять сюрпризы? Может, я теперь узнаю, что и муж мой не муж?
Саша поднялась, усталая.
— Перестань, Марина. Мы и так запутались.
— Запутались? Ты понимаешь, что мой ребёнок теперь не просто рыжий, а ещё и от неизвестной линии?
Она рассмеялась нервно, почти зло. — Великолепно. Просто гениально. Вот и объяснение. Не генетика, а какой-то семейный цирк!
Паша подошёл, взял её за плечи.
— Хватит. Это всё равно уже не важно.
— Ещё как важно! — она вырвалась. — Мне теперь и на улице не показать ребёнка, все твердят одно и то же… «откуда рыжий?»
Она била пальцем по груди, голос сорвался. — А я теперь знаю — откуда. От ваших секретов. От вранья вашего!
***
Слава, их сын, проснулся от шума. Вышел босиком, потёр глаза.
— Мама, я рыжий – это плохо?
Все замолчали. Марина отвернулась, Саша прикрыла рот ладонью.
— Нет, малыш. Хорошо, — сказал Паша. — Потому что ты — весь из правды. Хоть кто-то здесь не врёт.
Мальчик улыбнулся и ушёл обратно. Дверь комнаты тихо щёлкнула.
Марина села. Долго молчала. Потом:
— Ты же понимаешь, Паш, после всего... мы не сможем, как раньше.
Он кивнул.
— Я знаю.
Она встала, надела куртку, подняла сумку с полки.
— Пусть хоть он растёт в правде. Без всех этих тайных дедов. А я... я пока не смогу здесь быть.
Саша попробовала её остановить.
— Подожди. Мы же семья.
— Семья? — Марина посмотрела прямо. — Семья — это когда хоть кто-то говорит правду. А у вас даже прошлое перепутано.
Она ушла, не оглянувшись.
***
Саша подошла к окну. Улицы пустые, фонари дрожат. Паша стоял позади, держа в руках детские ботинки, те самые из посылки.
— Мама, — сказал глухо. — А если это не ошибка?
— Что — не ошибка?
— Посылка. Фото. Может, это и есть та Катя. Та, что... из прошлого. Может, она не про сына писала.
Он поднял взгляд.
— Она в письме не опечаталась. Она писала: "Поздравь Марину от Кати". Может, это была не насмешка. Может, просто… предупреждение.
Саша не сразу поняла.
— Предупреждение о чём?
Он протянул второе письмо, пришедшее утром, но скрытое в столе. Там, дрожащим почерком, было написано: *"Он знает про ребёнка. Если узнает Марина — погибнет не он."*
Саша замерла.
— Что ты сделал, Паша?
Он не ответил. Только посмотрел на детские ботинки в руках — и сказал тихо:
— Я думал, всё закопано. Десять лет назад.
Она почувствовала, как воздух стал густым, будто в доме выключился кислород.
— Что ты закопал, Паша?
Он встретил её взгляд.
— Правду. Но, кажется, она всё равно вылезла.
Тишина. Лишь гул стиральной машины из ванной, равномерный, как тиканье бомбы.
Саша опустилась на стул, не отводя глаз с сына, спящего в комнате.
И поняла: дело уже не в дедах, не в генах.
Что-то было куда ближе.
Очень скоро это «что-то» напомнит о себе.
Конец.***