На кухне пахло подгоревшими котлетами. Марина дернула ручку духовки, вытащила противень и машинально кинула взгляд на часы — половина восьмого. Петр должен был быть дома уже час как. Телевизор в гостиной бубнил новости про погоду и пробки, кот возился с пакетом — тянул за ручку зубами.
— Опять застрял где-то, — пробормотала она и выключила плиту.
Телефон лежал на краю стола, экран погас. Она уже трижды набирала его номер, ответ был один — абонент недоступен.
Котлеты остыли. Она села, сунула ложку в пюре и… заметила угол старого альбома, выглядывающий из верхнего кухонного ящика. Кажется, там лежали чеки, старые документы. Хотела убрать — зацепила рукой. Папка глухо стукнула о табурет, из неё что-то высыпалось — аккуратно сложенные конверты. Один, второй... с резинкой, даже подписи нет. Толстые.
Марина постояла, прислушалась — тишина. Только тикали часы и что-то глухо журчало в трубы — видимо, кран в ванной опять подтекает. Она сняла резинку, аккуратно расправила бумажные купюры. Пачка — рублей сто, может больше. В каждом конверте.
Пять, шесть, семь конвертов.
Сердце будто стало тяжелее. Что это? Зарплата? Вряд ли. Петр никогда не приносил ни лишней копейки. Они последние два года считали каждую мелочь — коммуналка, лекарства, ремонт стиралки. Она даже платье новое не позволяла себе взять, только сына в университет собрали кое-как.
Марина положила деньги обратно, присела на край табурета и долго сидела, глядя в окно. За окном серел двор, моросил дождь, желтые листья налипли на сырой асфальт.
— Нашёлся, — сказала она, когда Петр вошёл.
Он стоял, отряхивая куртку, подтягивая молнию.
— Город стоит. Опять мост перекрыли.
Она молча подала ему тарелку. Он ел быстро, не глядя, суп был уже холодный. Ложка металлически звякала о край.
— Деньги какие-нибудь получал? — спросила она между делом.
— Какие ещё деньги?
— Ну… может, премия там, не знаю.
Он задумался на секунду, пожал плечами.
— Какая премия, Марин. Еле держат, кого-то опять сократили.
Ничего не сказала. Только кивнула и стала вытирать стол. В голове уже крутилось — если это не премия, то что?
Ночью не спала. Вспоминала его последние годы — что он стал тише, будто что-то носит в себе. В гараж ходит подолгу. Не злой, но закрытый. Раньше всё обсуждали, а теперь даже продукты считает. Вроде бы не изменился, а вроде какой-то другой стал.
К утру решила одно — молчать не будет.
На следующий день зашла в магазин «Меха и кожа». В витрине висела шуба — светлая, лисья, та самая, что она мерила еще осенью, когда заходила погреться. Продавщица тогда сказала:
— Вам идёт. Лицо мягкое сразу стало.
— Мне бы цены такие шли, — пошутила Марина и ушла.
Теперь она стояла у той же витрины и внезапно почувствовала странное спокойствие. Как будто решила что-то важное. Достала один из конвертов, сунула в сумку и вошла.
Петр заметил шубу вечером. Стоял в дверях прихожей, молчал. Потом только тихо выдохнул:
— Это что?
— Купила, — ответила спокойно.
— На что?
— Ну… я думала, премия твоя. Надо же потратить, пока не съели цены.
Он шагнул ближе, взял конверт со стола, где лежали оставшиеся пачки. Открыл. Деньги исчезли. Почти все.
— Ты брала?
— Нашла. В кухонном ящике. Ты не сказал, чьи они, я и подумала...
— Премия! — он повторил это так, будто проглотил битое стекло. — Ты хоть понимаешь?..
Он сел, провел рукой по лицу. На пару секунд — тишина. Только скрип половиц и шум воды в ванной. Потом он вдруг встал, прошёлся по комнате.
— Я пятнадцать лет клал туда по чуть-чуть, понимаешь? Не тратил на себя. Не на отпуск, не на… — он замолчал. — На всякий случай. Чёрный день бывает у всех.
Марина стояла, держась за спинку стула.
— Ну, прости. Я не знала. Ты же не говорил.
— А должен был, да? Чтобы и это обсудить?.. Чтобы потом у тебя было мнение, как правильнее?
Он скривился, смеялся без звука. Потом ушёл в спальню, хлопнув дверью.
Она осталась стоять посреди кухни. Шуба висела на вешалке, рядом с его курткой, чужая, блестящая, будто насмешка. За окном опять моросил дождь. Телевизор бубнил, кот мяукнул и убежал под стол.
Дни шли как-то вязко. Он с ней почти не говорил. Ложился поздно, вставал рано. Еду отодвигал, чашку ставил не в мойку, а рядом. Даже кот обходил его стороной.
Марина пару раз пыталась заговорить, но он уходил — якобы звонит кто-то, якобы что-то нужно проверить в гараже.
Однажды вечером она пошла туда сама. У калитки — слякоть, мокрые листья, забор покосился. Внутри пахло бензином и пылью. На полке стоял старый железный ящик. Замок не закрыт. Внутри — те самые конверты, но не пустые: аккуратно лежали новые, уже сдутые купюры.
Он продолжал копить. После скандала.
Марина закрыла крышку и долго сидела на перекладине, глядя в одну точку.
— Зачем, Петя? — спросила вечером, когда пришёл. — Зачем ты опять туда складываешь?
— Привычка, — коротко ответил. — А может, ты опять шубу присмотришь?
— Не начинай. Я просто… хотела понять, зачем всё это. У нас дом, сын взрослый, живые вроде.
— А ты думаешь, всё так и будет? Ты веришь в спокойствие? Я не верю.
Он отвернулся к окну, смотрел на мокрый асфальт. Свет фар полосами скользил по стенам.
Марина стояла рядом, слова застревали. Сказать было нечего.
На следующий день она решила вернуть.Продавщица посмотрела на неё с сочувствием.
— Случилось что-то?
— Да просто… раздумала. Деньги нужны были не мне.
Вернулась домой. Поставила конверт с деньгами на кухонный стол. Квартира была пуста. На холодильнике — записка.
Одно предложение, без точки:
«Не ищи меня, Марин».
Она долго стояла, держа листок. В трубке — тишина. Телефон выключен. Кот терся о ногу, требовательно мяукал. В раковине капала вода.
Марина подошла к окну — серое небо, морось, дворник машет лопатой. Внизу припаркована его машина. Но ключей нет.
На столе лежали три оставшихся конверта. Она открыла первый — а внутри, помимо денег, аккуратно сложенная квитанция и бумажка с надписью: «Операция. Клиника. Для тебя».
Она присела на стул, смотрела на неё долго. Вода в раковине капала ровно, звонко. Потом потянулась к телефону — но снова включать было страшно.
Утро было какое-то стеклянное — холодное, прозрачное, будто всё внутри застыло. Марина проснулась рано, не от звука, а от пустоты. На подушке рядом — вмятина, будто он только что встал. Но постель холодная. Тишина звенела, как телефон, который никто не берёт.
Кот крутился у двери, ждал, что кто-то появится. Не появлялся никто.
Марина включила чайник, тот зашипел, и запах хлорки с кухни снова напомнил, что пора бы вымыть пол. Левая рука всё ещё держала вчерашнюю бумажку, помятую, с короткой надписью: «Операция. Клиника. Для тебя».
Она не понимала. Какая операция? Она же здорова — разве что давление. Проверила пакеты — все конверты на месте. Три. И один пустой, из того, что она вернула.
Стала перебирать. В каждом — аккуратная складыш-бумажка, не просто деньги. Все одинаковые, только цифры разные. Номера телефонов, названия клиник, пометки «анализы», «диагностика».
Тело будто отказывалось верить.
— Петя, ты что задумал, — сказала она в пустоту, от которой отозвалось лишь шипением чайника.
***
Днём пошла в поликлинику. В регистратуре — очередь, запах валенок, кто-то ругался, что нет талонов. Она стояла, слушала, как жалуются женщины про пенсию и давление.
— Марина Викторовна, вам год назад делали флюорографию? — спросила молодая медсестра.
— Кажется, да, — ответа не запомнила.
— Тогда всё равно запишем. У вас направление?
Она смотрела на экран, где мелькало её имя и светился список анализов. Внизу — «консультация онколога».
На секунду закружилась голова.
***
Вечером позвонил сын.
— Мам, ты голосом-то ничего… всё нормально?
— Всё, Ваня, нормально. Папа твой в командировке вроде.
— Опять? Он же на пенсии почти. Какая командировка?
Она не знала, что ответить. Сказала просто:
— Потом поговорим.
Села на кухне. На плите остывал чай. Сквозняк хлопнул форточкой, кот запрыгнул на подоконник и смотрел вниз, будто знал, кого ждёт.
***
Поздно вечером, когда она уже собиралась лечь, ключ в замке повернулся. Обычный звук, но был как гром.
Петр вошёл тихо, в куртке, промокший.
— Где ты был? — без злости, просто спросила.
— Дела.
— Какие дела могут быть ночью?
Он молчал. Потом поставил на стол пакет, достал небольшую папку и протянул ей.
— Всё готово. Я думал, раньше получится сказать, но ты тогда всё перевернула.
— Что я перевернула?
— Деньги наши. Они не просто на черный день. Я копил… на твоё лечение.
Марина усмехнулась.
— Моё? Да со мной всё в порядке. Это ты? У тебя же сердце...
Он качнул головой.
— Нет. С тобой. Я видел результаты тогда, ещё четыре года назад. Ты не заметила, я их взял. Врачи сказали, ничего страшного, если вовремя сделать. Поэтому я и копил. Потихоньку. Чтоб никого не тревожить, без паники.
Она не сразу поняла смысл слов. Всё внутри мешалось — злость, жалость, пустота.
— А сказать нельзя было? Вместе решить?
— Ты бы не дала. Сразу бы в кредиты, суету, врачей с телевизора. Я хотел по-человечески. Подготовиться.
Марина подошла ближе, тихо сказала:
— А я думала, ты просто отдаляешься. Что устал от меня.
Петр опустился на стул.
— И устал, наверное. Но не от тебя. От жизни. От страха, что не успею.
***
Они сидели долго. Без слов. Только тикали часы и шелестел дождь за окном.
Она принесла ему полотенце, поставила горячий чай. Привычная забота, как дыхание.
Потом достала шубу. Развернула.
— Вот, — сказала. — Возьми обратно. Деньги твои. Я не знала.
— Пусть будет. Тебе холодно всё время.
Он улыбнулся — устало, по-доброму. Первый раз за долгое время.
***
Наутро Марина пошла в ту самую клинику, адрес которой был в бумажке. Собрала документы, результаты анализов, всё, что могла найти.
На ресепшене дежурная долго что-то искала в компьютере. Потом подняла глаза:
— А вы Марина Викторовна Гришина?
— Да.
— Ваш случай оформлял мужчина, Гришин Пётр Сергеевич?
— Да, муж.
Сотрудница замялась.
— Он... вчера к нам заезжал, оставил документы. Но… к сожалению, госпитализация может быть только по квоте. Он оставил задаток, но...
Марина не поняла последнюю часть.
— Какой задаток?
— Ну… всё, что у него было. Без возврата. Сказал, что остальное сам дооформит позже.
На секунду стало холодно.
— А где он сейчас?
— Не знаю, уехал. Сказал, что приедет с вами.
***
Вечером снова пустая квартира. Свет из окна билась в отражение зеркала, кот свернулся комком у батареи.
Марина набрала его номер. Теперь соединение шло. Гудки — длинные, ровные. На четвёртом — ответ.
— Да.
— Ты где?
— Еду.
— Куда?
— Вещи сдаю.
— Какие вещи?
Он молчал. Слышен был шум дороги, вдалеке гудело радио. Потом тихо, будто не себе:
— Продаю гараж. Это будет хватать.
— Петя, не смей. Мы как-нибудь справимся. Я не умираю.
— Я тоже не сильно живу, если честно. Но хоть одно сделать можно по уму.
Связь оборвалась.
***
Позже она нашла его в больничной палате. Неожиданно быстро согласился лечь сам — сердце, сказал, шалит, нужно обследование. Врач в коридоре мягко проговорил:
— Он знал. Давление, стресс. Вы, главное, не волнуйтесь.
Марина села рядом, держа его руку. Молча.
Он чуть улыбнулся.
— Шубу-то носи. И не возвращай больше ничего. Всё уже заплачено.
Она не знала, смеяться или плакать. Только кивнула.
***
Через неделю домой вернулась одна. Петр так и остался под наблюдением — сказали, надолго. Она принесла ему передачу, чай, книжку, потом долго шла обратно. Снег пошёл, крупный, налипал на шарф.
Дома тихо. Пар от чайника стелется по окну, кот лизнул её руку и ушёл в прихожую. На столе остался один конверт — последний. На нём его почерк: «Если читаешь — значит, всё получилось. Живи спокойно».
Марина постояла, потом убрала письмо в тот же кухонный ящик. Закрыла.
Впрочем, знала — завтра открывать не будет. Да и деньги к тому времени уже ничего не изменят.
В телевизоре бубнела погода: «Короткий день, промозглый холод».
Она поставила чайник, вздохнула.
Шуба висела на вешалке, блестела в полумраке. Единственная вещь, оставшаяся от всего этого молчания, копеек, потерь.
Она подошла, погладила рукав.
— Ладно. Будем жить, как можем. Без тайников.
За окном хлюпнула лужа, громыхнула дверь соседей, и всё стало как будто чуточку тише — пугающе, по-домашнему.***