Тот воскресный день начинался слишком хорошо. Ленивые солнечные зайчики на полу, второй чашка кофе, тишина. Именно такая тишина, которую мы с Андреем ценили как редкое сокровище после недели работы и городского гула. Я уже думала, как бы растянуть это утро, когда в дверь позвонили. Не коротко, не для проверки «дома ли кто», а длинно и настойчиво, словно кто-то уже дергал ручку с другой стороны.
Андрей пошел открывать, а я лишь налила ему кофе, услышав привычный скрип двери. Но вместо приветствия или вопроса в прихожей повисла гнетущая пауза. Потом прозвучал голос свекрови, Лидии Петровны. Не обычный ее голос — жесткий, отрывистый, а какой-то спрессованный, будто сталь.
— Где Алина? — прозвучало из прихожей.
Я поставила чашку и вышла в коридор. Андрей стоял, прислонившись к косяку, с пустым лицом человека, который заранее знает, что сейчас будет шторм. Лидия Петровна стояла на пороге, не снимая пальто. В ее руках была не сумка с пирогами, как обычно, а большая старая клатч, которую она сжимала так, будто это было оружие. Ее взгляд, холодный и сфокусированный, уперся прямо в меня.
— Ключи, — сказала она отчетливо, без предисловий. — От бабушкиной квартиры. Сейчас же отдай.
Воздух из легких будто выкачали. Я слышала слова, но их смысл отскакивал, не цепляясь за сознание. Бабушкина квартира… Наша квартира. Ту двухкомнатную «хрущевку», где прошло детство Андрея, которую его бабушка, Анна Степановна, за год до своей смерти оформила дарственную на меня. Тихое, пахнущее старыми книгами и пирогами с яблоками убежище, которое мы с Андреем бережно ремонтировали два года, превращая в наше общее гнездо. Ключи висели у меня на связке, вместе с ключами от машины и почтового ящика.
— Лидия Петровна… О чем вы? — выдавила я наконец, чувствуя, как по спине бежит неприятный холодок.
— Не притворяйся дурочкой! — ее голос резко взлетел, ударившись о стены узкого коридора. — Ключи от маминой квартиры. Моей мамы! Отдавай их сюда. Это не твоё!
Андрей сделал шаг вперед, поднял руку.
— Мам, давай зайдем, поговорим спокойно…
— Молчи! — отрезала она, даже не глядя на него. Ее глаза, серые и острые, как шило, сверлили меня. — Я с ней разговариваю. Ты уже всё позволил. Алина, ключи. Последний раз говорю вежливо.
Вежливо. Это слово, прозвучавшее с такой ледяной злобой, наконец вывело меня из ступора. Волна жара прилила к щекам, в ушах застучало.
— Я не отдам ключи, — сказала я тихо, но четко. — Это наша с Андреем квартира. Законно наша. Анна Степановна сама…
— Ты не посмеешь! — ее крик, резкий и пронзительный, разрезал тишину воскресного утра. Он казался громче, чем был на самом деле. — Ключи отдай! Ты что, думала, я позволю тебе провернуть эту аферу и спокойно жить? Забрать у семьи последнее? У меня?!
Она сделала шаг внутрь, и я инстинктивно отступила. Андрей попытался взять ее за локоть, но она рванула руку.
— Мама, успокойся, соседи…
— Пусть сосди слышат! — кричала она уже во весь голос. Ее лицо, обычно подтянутое и строгое, исказила гримаса настоящей ненависти. — Пусть все знают, какая у моего сына жена! Хищница! Пришла в семью и отобрала у старухи жилье!
За спиной я услышала тихий щелчок — это приоткрылась дверь у соседей напротив. Позор, жгучий и липкий, обдал меня с головы до ног. Я стояла в своих домашних штанах и растянутой футболке перед разъяренной свекровью, а мой муж замер в нерешительности, будто мальчишка, пойманный на шалости.
— Лидия Петровна, выходите, — прошептала я, уже почти не контролируя голос. — Сейчас же выходите. Или я вызову полицию за вторжение.
Она замерла на секунду, оценивая. Не меня, а Андрея. Ища в его глазах поддержки. Но он смотрел в пол, его челюсть была напряжена до белизны. В этой его молчаливой подавленности была капля предательства, которая отравила все утро, весь день, все наше, казалось бы, прочное спокойствие.
— Хорошо, — прошипела она неожиданно тихо. — Хорошо, Алина. Сегодня ты победила. Но это не конец. Это только начало. Это мое. Понимаешь? Мое!
Она развернулась и вышла на площадку, громко хлопнув дверью так, что дрогнули стекла в серванте. В тишине, которая последовала, звенело в ушах. Я не двигалась, слушая, как ее каблуки отстукивают по ступенькам вниз, все тише и тише.
Потом я медленно повернулась и прошла на кухню. Руки дрожали. Я взяла свою остывшую чашку, выпила глоток холодного кофе. Андрей вошел следом.
— Прости, — сказал он глухо. — Я не знал, что она так… Я думал, она уже смирилась.
— Смирилась? — я обернулась к нему. Внутри все клокотало. — Андрей, она пришла к нам в дом и потребовала ключи от нашей квартиры. При всех. Кричала, что я аферистка. А ты стоял и молчал.
— Что я мог сказать? — в его голосе прорвалось раздражение. — Она не в том состоянии, чтобы ее урезонить словами! Ты же ее знаешь.
— Да, знаю! Знаю, что для нее я всегда чужая! Что она до сих пор считает, что ты женился не на той. Но это… это уже за гранью. — Я посмотрела на связку ключей, лежащую на столе. Тот самый ключ с синей резиновой брелок-колечком. Ключ от тишины, от нашего будущего, от бабушкиной доброты. — Почему сейчас? Квартира на мне уже три года.
Андрей тяжело вздохнул и сел на стул, проводя рукой по лицу.
— Не знаю. Может, кто-то из ее подруг нашептал, что можно оспорить дарственную. Может, увидела, что мы там новый холодильник поставили, и бесится. Не понимаю.
Я понимала. Причина была не в подругах и не в холодильнике. Причина сидела глубоко в Лидии Петровне, в ее ощущении, что все, что принадлежало ее семье — ее матери, ее отцу, ее сыну — должно контролироваться ею. Бабушка Анна совершил, с ее точки зрения, непростительное предательство: обошла родную дочь и отдала квартиру «чужой девчонке». И этот факт, эта маленькая справедливость, свершившаяся без ее ведома, жгла ее изнутри все эти годы, чтобы сегодня вырваться наружу вот таким скандалом.
— Она подаст в суд, — сказала я не столько ему, сколько себе, чтобы озвучить самый страшный сценарий.
— Не подаст, — без conviction сказал Андрей. — Юристы ей скажут, что шансов нет. Она просто… давит. Как всегда.
«Как всегда». Эти два слова висели между нами тяжелым грузом. Ее давление, ее молчаливое неодобрение, ее колкости — они были фоном наших семейных лет. Но сегодня фон стал главной картиной, уродливой и кричащей.
Я посмотрела в окно. Солнечное утро было безнадежно испорчено. А где-то там, в своей ухоженной квартире в соседнем районе, Лидия Петровна, наверное, тоже смотрела в окно, полная праведного гнева, уверенная, что борется за свое. И эта мысль была самой страшной: мы обе считали себя правыми. И между этими двумя правдами не было моста. Была лишь пропасть, и в ней, отчаянно пытаясь сохранить равновесие, стоял Андрей. Мой муж. Ее сын.
Я взяла со стола ключ с синим колечком и сжала его в ладони так, что пластмасса впилась в кожу. Нет. Это было не просто жилье. Это был последний подарок доброй, уставшей от семейных войн старушки, которая сказала мне тогда, погладив по руке: «Живите с Андрюшей тихо. Вам тишина нужнее». Я не отдам эту тишину. Не отдам память о ней. Даже если за нее придется воевать.
Война, о которой я не просила, уже объявила себя громким криком на пороге моего дома. И отступать было некуда.
Часть вторая: Осада
Тишина после того скандала была обманчивой. Она не была мирной. Она была плотной, как вата, в которой тонули все обычные звуки дома: скрип стула, журчание воды из-под крана, шелест страницы книги. Мы с Андреем перемещались по квартире, как два призрака, стараясь не касаться друг друга даже взглядом. Вопрос «Как такое могло произойти?» висел в воздухе, но задавать его было страшно. Страшно услышать ответ.
Обида на него копилась тихо и методично, капля за каплей. Он не встал на мою защиту. Он не сказал матери резко и четко: «Мама, это наша квартира. И Алина — моя жена». Он попытался засунуть конфликт в коробочку под названием «она не в себе», словно это меняло суть. Суть была в том, что в момент выбора он предпочел отмолчаться. И это молчание жгло сильнее криков его матери.
На следующий день, в понедельник, пока я пыталась погрузиться в работу за компьютером, пришло первое сообщение. Не на мой телефон, а на телефон Андрея. Он лежал на диване, и экран ярко вспыхнул. Я невольно увидела отрывок на всплывающем уведомлении: «…она разрушает нашу семью, Андрей. Опомнись…»
Андрей, выходя из ванной, взглянул на экран, поморщился и, не читая, сунул телефон в карман. Он ничего не сказал.
— От нее? — спросила я, и мой голос прозвучал неестественно громко в тишине.
— Да, — коротко бросил он. — Не обращай внимания.
— А что она пишет?
— Алина, давай не будем. Я не хочу это обсуждать.
И он ушел в прихожую собираться на работу. Обсудить. То есть вынести за скобки. Сделать вид, что ничего не произошло. Я сжала кулаки. В тот момент мне хотелось не кричать, а разбить что-нибудь. Но вместо этого я встала и подошла к комоду, где в стеклянной пепельнице лежал тот самый ключ с синим резиновым колечком. Я взяла его в руки. Он был холодным.
И это холодное касание почему-то вызвало в памяти совсем другое — теплое, сухое, морщинистое прикосновение рук Анны Степановны.
---
Это было три года назад. Мы с Андреем тогда снимали комнату, и я часто приезжала к его бабушке просто так, помочь с продуктами, поговорить. Лидия Петровна тогда была занята каким-то важным проектом и навещала мать раз в неделю, наскоком. А бабушка Анна сидела одна в этой самой «хрущевке», заставленной старой добротной мебелью, и смотрела в окно. Она была не впавшей в детство старушкой, нет. Она была усталой. Усталой от долгой жизни, от молчаливого напряжения с дочерью, от одиночества после смерти мужа.
Мы пили чай с медом. Она вдруг сказала, глядя мимо меня, куда-то в угол, где стоял комод с фотографиями:
— Лида… она сильная. Она всего в жизни добьется сама. Ей и так все достанется после меня. Квартира здесь, дача… А вам с Андрюшей трудно будет. Вы оба тихие. Вам нужен свой угол. Тихий.
Я что-то залепетала про то, что все устроится, что мы молоды. Она покачала головой.
— Молодость — не помощь. Молодость — время ошибок. А ошибаться лучше в своем углу.
Она помолчала, а потом добавила уже совсем тихо, словно боясь, что стены подслушают:
— Лида будет против. Она скажет, что ты чужая. Но ты для меня не чужая, дочка. Ты даришь мне покой, когда приходишь. И Андрюша с тобой… оживает.
Через месяц она позвонила и попросила приехать с Андреем и паспортом. Мы приехали. У нотариуса она твердо и спокойно оформила дарственную на меня. Андрей был смущен, я — в шоке. Лидия Петровна, узнав об этом, устроила матери тихую, ледяную сцену прямо здесь, в этой квартире. Я слышала их диалог из кухни.
— Ты сошла с ума! На чужую девку!
— Она не чужая. И это мое решение.
— Ты поддалась на ее уговоры! Она тебя обабила!
— Алина ничего не просила. Молчи, Лида. Не позорься.
Потом хлопнула дверь. Бабушка Анна вышла на кухню, села и заплакала. Тихими, бессильными слезами. Тогда я впервые поняла, какой ценой дался ей этот подарок. Ценой последнего разрыва с дочерью. Она не отдавала мне квартиру. Она завещала нам с Андреем тишину. А себе — вечную вину перед дочерью.
---
Воспоминание рассеялось, оставив во рту горький привкус. Я вертела ключ в пальцах. Бабушка была права. Нам был нужен этот угол. И мы его создали. Постепенно, медленно. Вывезли хлам, но оставили бабушкин сервант и тот самый комод с фотографиями. Купили новый диван, но старый ковер, потертый, но теплого цвета, оставили. Поставили тот самый холодильник, который, видимо, и стал последней каплей для Лидии Петровны. Это был уже наш дом. И его пытались отобрать.
Осада продолжилась вечером. Позвонил домашний телефон. Андрей взял трубку.
— Алло?
Я видела, как его спина напряглась.
— Мама… Нет. Мы не будем это обсуждать… Потому что это не твое дело… Что?.. Прекрати. Просто прекрати.
Он бросил трубку, не дослушав. Его лицо было бледным.
— Она говорит, что нашла адвоката. Говорит, что дарственную можно оспорить, так как бабушка была не в здравом уме и ты оказывала на нее давление.
Внутри у меня все оборвалось и провалилось куда-то в темноту. Холодный ужас, рациональный и конкретный, сменил обиду.
— Но это же ложь! — вырвалось у меня. — Ты же знаешь! Были врачи, нотариус…
— Знаю, — перебил он устало. — Знаю, Аля. Но она будет давить. Она уже давит.
На следующий день осада переместилась на его территорию. Он вернулся с работы раньше обычного, серый, с потухшим взглядом. Сел на стул в прихожей и долго молча развязывал шнурки.
— Она была у меня на работе, — наконец сказал он в пол.
У меня похолодели руки.
— Как? Зачем?
— Пришла в офис. Сказала секретарю, что это срочно, семейное. Вызвала меня в коридор. Говорила тихо, чтобы не слышали. Что я позволяю жене уничтожать семью. Что я предатель. Что отец бы меня не понял. — Он говорил монотонно, словно зачитывал протокол. — Просила, требовала, уговаривала «образумиться» и повлиять на меня. В смысле — на тебя.
Во мне закипела ярость. Такая чистая и острая, что я задрожала.
— И что же ты сказал? — спросила я, и голос мой зазвенел.
— Я сказал, что это не ее дело. Попросил уйти. И… она заплакала. Прямо там, в коридоре. Сказала, что я больше не сын ей.
Последняя фраза прозвучала как приговор. Он поднял на меня глаза, и в них я увидела не злость на мать, а мучительную, всепоглощающую вину. Вину хорошего сына, разрывающегося между двух огней. И в этот момент я поняла, что проигрываю. Не в суде, а здесь, в нашем доме. Потому что его вина — мощное оружие Лидии Петровны, и она умело им пользуется.
Ярость во мне лопнула, сменившись отчаянием.
— И что, теперь ты пожалеешь, что женился на мне? — спросила я, и голос дал трещину. — Как она и предсказывала?
— Не говори ерунды! — он резко встал, наконец выйдя из оцепенения. — При чем тут это вообще?
— При том, что она этого и добивается! Чтобы ты сделал выбор! Или она, или я! И ты… ты даже не можешь ее просто остановить! Защитить меня! Защитить нас!
Я кричала уже, не сдерживаясь. Все, что копилось эти дни, выплеснулось наружу.
— Я каждый день жду, что она снова появится на пороге! Что в телефон зазвонят неизвестные номера! Что мне придет повестка в суд! Я не могу так жить, Андрей! Понимаешь? Не могу!
Он стоял передо мной, и на его лице шла борьба. Я видела, как ему хочется обнять меня, как он хочет сказать что-то правильное, сильное. Но годами выстроенная плотина привычки не встречать мать в лоб, не обострять, не рубить сгоряча, была слишком прочной.
— Давай… давай подождем, — сказал он глухо. — Она остынет. Ей надо просто выплеснуть злость. Она же не злая, она…
— Она что? — перебила я, и в глазах выступили предательские слезы. — Она просто несчастная? Да, возможно! Но от этого ее поступки не становятся менее ужасными! Она делает нас несчастными! И ты позволяешь ей это делать своим… своим молчанием!
Я не дождалась ответа. Развернулась, схватила со стола в прихожей ключи и выскочила из квартиры. Мне нужно было бежать. Куда угодно. Я спустилась вниз, села в машину и просто поехала, не думая о маршруте.
В итоге я оказалась там. У подъезда бабушкиной — нашей — квартиры. Поднялась на этаж, открыла дверь. Внутри пахло свежей краской, нашим новым диваном и едва уловимым старинным ароматом бабушкиных духов, застрявшим в складках штор.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Тишина. Та самая, подаренная нам. Но теперь она была отравлена. Я обвела взглядом комнату: наш диван, бабушкин сервант, комод с фотографиями. На одной из них — молодой дедушка, сама Анна Степановна и маленькая Лида, лет десяти, с жестким, даже тогда не по-детски серьезным взглядом.
И вдруг, совершенно ясно, до меня дошло. Лидия Петровна не просто хочет квартиру. Она хочет стереть нас отсюда. Стереть следы нашего присутствия, нашего счастья, нашего будущего. Она хочет вернуть все, как было. Когда здесь была ее мама, ее детство, ее правила. Мы были нарушителями. Непрошенными гостями, занявшими ее законное, как она считает, место.
В этой тишине, в этом пустом доме, мой страх начал медленно превращаться в нечто иное. В холодную, твердую решимость. Бабушка дала мне не только стены. Она дала мне право на этот тихий угол. И я не отдам его без боя. Даже если придется сражаться в одиночку.
Я подошла к окну. Начинало смеркаться. Где-то там, в другом конце города, моя свекровь, наверное, тоже смотрела в окно, уверенная в своей правоте. А мой муж… Где был он? В каком лагере он окажется, когда придет время последней битвы?
Я не знала ответа. И это незнание было самым страшным.
Часть третья: Разлом
Холодное перемирие длилось неделю. Мы с Андреем разговаривали о бытовых вещах: что купить к ужину, кто заплатит за коммунальные услуги, позвонить сантехнику. Основное — висело между нами тяжелой, незримой глыбой. Он видел мою отстраненность, я — его подавленность и неспособность найти выход. Мы спали, повернувшись спиной друг к другу, и эта ширина в полметра на нашей кровати казалась мне пропастью.
Я почти не оставалась одна в нашей квартире, боясь нового визита. Но звонки на телефон Андрея продолжались. Он перестал даже смотреть на экран, услышав особый, настойчивый звонок. Просто молча выходил на балкон и курил, чего не делал уже года два. Каждый раз, глядя на его сгорбленную спину за стеклом, я чувствовала, как во мне борются злость и жалость. И проигрывают обе, оставляя лишь опустошение.
В пятницу он вернулся с работы особенно поздним. Запахло от него не сигаретами, а чем-то резким, горьковатым — коньяком. Он не был пьян, но эта обложка чуждого запаха вокруг него испугала меня больше, чем если бы он шатался.
— Она подала, — сказал он просто, с порога, не снимая куртки.
Слово было не нужно. Я поняла. Мир сузился до точки.
— В суд? — выдавила я, хотя уже знала ответ.
Он кивнул, устало протер лицо ладонями.
— Принесли на работу повестку. Исковое заявление. О признании дарственной недействительной. Основание — невменяемость бабушки и злоупотребление доверием с твоей стороны.
Всё. Худший сценарий. Бумага. Закон. Долгая, грязная тяжба, где наша личная жизнь, мои отношения с бабушкой, наши с Андреем чувства будут вывернуты наизнанку, разложены по полочкам и пережеваны чужими людьми. И в конце, даже если мы выиграем, от нас останется лишь выжженное поле.
Я не закричала. Не заплакала. Во мне что-то отключилось.
— И что ты сказал? — мой голос прозвучал странно спокойно.
— Что? Я… Я ничего не мог сказать курьеру! Я взял бумаги!
— Не курьеру. Матери. Ты с ней говорил после этого?
Он отвернулся, снимая куртку.
— Говорил. Сказал, что она сошла с ума. Что она уничтожает все, что осталось от семьи.
— И?
— Она сказала, что семья — это она и я. А ты — случайный человек, который втерся в доверие. И что она спасает меня и память о бабушке.
Я рассмеялась. Сухо, коротко, как щелчок.
— Спасает. Конечно. Через суд. Как же иначе.
— Алина, хватит! — он вспылил наконец. Его терпение, видимо, лопнуло там, в офисе, под укоризненными взглядами коллег, получивших конверт на его имя. — Хватит этого тона! Я тоже на грани! Меня разрывает на части!
— Меня уже разорвало! — парировала я, и спокойствие испарилось. — Я уже в клочьях, Андрей! И ты наблюдаешь за этим, а не выбираешь, на чьей ты стороне!
— Я не хочу выбирать между матерью и женой!
— Но выбор уже сделала она! Или ты не видишь?
Дверной звонок разрезал наш спор на две части, резкий, пронзительный, как нож. Мы замерли, переглянувшись. Было уже поздно, за полночь. Звонок повторился, настойчивее.
Андрей двинулся открывать. Я инстинктивно схватилась за его рукав.
— Не надо.
— Надо, — он высвободил руку. Его лицо было каменным. — Это должно закончиться.
Он открыл. На пороге стояла Лидия Петровна. Но не та, что неделю назад — собранная, злая, в пальто. Она была в помятой домашней кофте, волосы выбивались из пучка. В руках — не сумка, а обычный полиэтиленовый пакет. И от нее, как и от Андрея, пахло алкоголем. Не сильно, но достаточно, чтобы размягчить ее обычно безупречную осанку. В глазах, однако, не было опьянения. Там горело что-то другое — отчаяние, дошедшее до предела.
Она молча вошла, прошла в гостиную и упала в кресло, не глядя на нас. Пакет с глухим стуком упал на пол.
— Лидия Петровна, — начала я, но она меня перебила. Голос у нее был тихий, хриплый, без единой нотки прежней агрессии.
— Заткнись. Ни слова.
Она уставилась в пространство перед собой, а потом ее взгляд медленно пополз по комнате — по нашему дивану, по книжным полкам, по моему ноутбуку на столе. Этот взгляд был не злым. Он был… чужим. Как будто она видела все это впервые и ей было противно.
— Вы оба, — начала она снова, и голос задрожал. — Вы оба… вы украли у меня последнее. Понимаете? Последнее.
Андрей сделал шаг вперед.
— Мама, что ты несешь? Какое последнее? У тебя есть квартира, машина, дача! У тебя есть все! Что мы у тебя украли? Деньги? Так их не было!
— Не деньги! — она крикнула, и в крике этом была такая боль, что я невольно отшатнулась. Она встала, пошатнувшись, и уперлась взглядом в него. — Не деньги, дурак! Я тридцать лет прожила с твоим отцом в той квартире! Тридцать! Все стены там помнят его шаги! Его голос! Запах его табака в прихожей! Это мое прошлое! Моя жизнь! А она… — ее палец, дрожащий, указал на меня, — она пришла и все забрала! Все! Даже память! Даже право туда зайти и просто посидеть! Мама… — голос ее сломался, она сглотнула ком, — мама отдала ей мои воспоминания! Отдала ключ от места, где твой отец… где он умер!
Последние слова сорвались с шепота на крик, полный такого немыслимого страдания, что воздух в комнате стал ледяным. Андрей замер с открытым ртом. Все, что он собирался сказать, разлетелось в прах.
Я стояла, не дыша. Передо мной была не монстр, не хищница. Передо мной была убитая горем женщина, которая два года не могла войти в квартиру, где умер ее муж. И ее мать, моя добрая бабушка Анна, зная эту боль, не пускала ее туда? Нет. Не так. Бабушка видела, что дочь хочет не помнить, а стереть. Выбросить диван. Переклеить обои. Вычеркнуть боль, уничтожив все, что о ней напоминало. А бабушка не могла этого позволить. И, отдавая квартиру нам, она, возможно, спасала это место — не как музей, а как жилое, наполненное новой жизнью пространство, где боль могла бы наконец превратиться в тихую память.
Молчание длилось вечность. Его нарушила я. Собрав все силы, я заговорила тихо, без прежнего страха и злости.
— Лидия Петровна… вы никогда не говорили, что хотите туда зайти. Никогда. Вы говорили только о деньгах. О метраже. О том, что я «обманула». Вы требовали ключи, а не… возможность помнить.
Она медленно повернула ко мне лицо, мокрое от слез, которые текли по нему бесшумно.
— А ты бы дала? — прошептала она с искренним, детским недоумением. — Ты бы открыла мне дверь? Ты ненавидишь меня. С самого начала.
Я покачала головой.
— Я не ненавижу. Я боюсь вас. И устала. Устала от войны, которую не начинала. Ключи я не отдам. Это наш дом. Но… — я сделала паузу, ловя мысли, которые только сейчас складывались в ясную картину, — но дверь в ту квартиру для вас не закрыта. Только не для ссоры. Не для того, чтобы выкидывать диван или переделывать все на свой лад. А для памяти. Чтобы посидеть. Чтобы вспомнить. Чтобы… поплакать, если нужно.
Она смотрела на меня, не понимая. Как будто я говорила на незнакомом языке. Ее гневная, простая схема «забрать свое» ломалась, не находя отклика. Ей предложили не собственность, а что-то нематериальное, и она не знала, что с этим делать.
— Зачем? — наконец выдавила она. — Зачем тебе это? Чтобы посмеяться надо мной?
— Нет, — сказал вдруг Андрей. Он подошел к ней и, впервые за много-много лет, не по-сыновьи, а по-взрослому, обнял ее за плечи. Она замерла, не сопротивляясь, словно деревянная. — Не для этого, мама. Может быть, для того, чтобы перестать бояться туда заходить.
Она не ответила. Просто стояла, и тело ее под его рукой слегка дрожало. Потом она глубоко, судорожно вздохнула и отстранилась. Вытерла лицо ладонями, грубо, по-мужски.
— Он умер на том диване, — сказала она уже ровным, опустошенным голосом, глядя в пол. — На старом, зеленом, с протертыми ручками. Я хотела его выбросить в тот же день. Вынести на помойку и сжечь. А мама не дала. Схватилась за него, как сумасшедшая. Кричала: «Не тронь! Он еще послужит!» Я думала, она в маразме. А она… — свекровь подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то вроде горького прозрения, — а она, видимо, просто хотела, чтобы хоть что-то осталось. Даже больное. Даже страшное. Чтобы не забывать.
Она наклонилась, подняла свой пакет с пола. Достала оттуда бутылку дешевого портвейна, почти полную.
— Вот. Я хотела… не знаю, зачем принесла. Налить тебе, — она кивнула на Андрея. — Чтобы ты, наконец, услышал. Но, кажется, услышали и так.
Она поставила бутылку на стол. Повернулась и пошла к выходу. Шла не шатаясь, но как-то очень устало, будто после долгой, изматывающей работы.
— Мама, — позвал Андрей.
Она не обернулась. Стоя в дверном проеме, она сказала, обращаясь в пустоту перед собой:
— Я не прошу прощения. Я не могу. Но… тот диван. Он все еще там?
— Да, — ответила я. — Мы его не выбросили. Он стоит на балконе. Мы хотели его перетянуть, но все руки не доходили.
Она кивнула, коротко, однократно. И вышла. Дверь закрылась за ней негромко, без хлопка.
Мы остались вдвоем в тишине, которая теперь была наполнена не враждебностью, а тяжелым, давящим пониманием. На столе стояла бутылка дешевого вина, как памятник невысказанной боли, которая два года тлела, чтобы вырваться таким уродливым скандалом.
Андрей подошел к столу, взял бутылку и отнес на кухню. Я слышала, как он открывает шкаф под раковиной, кладет ее туда. Не выливает. Просто убирает с глаз долой.
Потом он вернулся, сел на диван рядом со мной, но не прикоснулся.
— Прости, — сказал он очень тихо. — Я не знал. Я действительно не знал, что она… про диван. Про то, что она не может зайти.
— Я тоже не знала, — ответила я, глядя на свои руки. — Мы все не знали. Мы просто дрались за стены, а под ними было это.
Мы сидели так еще долго, каждый в своих мыслях. Война, казалось, кончилась. Не потому, что нашли решение. А потому, что увидели наконец истинное лицо противника — и это было не зло, а огромная, исковерканная боль. И что делать с этой болью, как жить с ней дальше, не знал, кажется, никто из нас.
Часть четвертая: Тихие ключи
После той ночи все не стало волшебно хорошо. Не стало сразу мирно и понятно. Было тихо. Так, как бывает после сильной бури, когда утихает ветер, но воздух еще дрожит от недавнего гула, а вокруг видны следы разрушений. Только разрушения были не в квартире, а в нас.
Мы с Андреем первые дни ходили по дому осторожно, как по тонкому льду. Боялись споткнуться о неосторожное слово, о взгляд, который можно было бы понять неправильно. Тот вечер обнажил слишком многое: мою усталость от страха, его беспомощность перед материнской болью, ее неизлечимую рану. И теперь нам предстояло как-то со всем этим жить.
Лидия Петровна не звонила. Не писала. Ни мне, ни Андрею. Эта тишина с ее стороны была тревожнее криков. Что она замышляла? Одумалась и сгорала от стыда? Или, наоборот, собиралась с силами для нового, уже более изощренного удара? Я ловила себя на том, что жду звонка или нового письма из суда. Но неделя прошла, и ничего не произошло.
Андрей тоже молчал о ней. Но я видела, как он иногда замирал, уставившись в телефон. Ждал ли он чего-то? Боялся? Однажды вечером, когда мы мыли посуду, он сказал, не глядя на меня:
— Забрал иск из суда.
Я выронила тарелку. К счастью, она упала в раковину, заполненную водой, и не разбилась.
— Как? Когда?
— Вчера. Позвонил ее адвокату. Тот сказал, что получил распоряжение от клиентки о прекращении дела. Без объяснений.
Он вытер руки и наконец посмотрел на меня. В его глазах была не радость, а какая-то усталая растерянность.
— Значит, все? — спросила я, не веря.
— Значит, суда не будет. Все остальное… — он развел руками.
«Все остальное» — это и было самым сложным. Прошлое не исправить. Слова, сказанные в гневе, не забрать назад. Боль, которую причинили друг другу, не исчезнет по мановению волшебной палочки. Мы остались с этой болью один на один.
Я несколько раз приезжала в ту квартиру. Сама. Стояла посреди гостиной и смотрела на заставленный ящиками балкон, где за шторой угадывались очертания того самого зеленого дивана. Бабушка Анна говорила: «Он еще послужит». Как? Для чего? Чтобы быть немым свидетелем чужой трагедии, которую я насильно приоткрыла? Мне стало неловко, почти стыдно за свое вторжение в эту боль, даже сделанное из лучших побуждений.
Я подошла к комоду с фотографиями. Среди старых снимков нашла тот, который искала: Андреев отец, красивый, улыбчивый мужчина с трубкой в руках, на фоне дачной беседки. Он смотрел прямо в объектив, и в его глазах была такая беззаботная уверенность, которую стирают годы и болезни. Я аккуратно вынула фотографию из скрепляющих уголков. С обратной стороны корявым бабушкиным почерком было написано: «Коля, 89-е лето».
Положила снимок на комод, сверху. Пусть лежит на виду. Потом открыла кухонный шкафчик. На дальней полочке, завернутый в полотняный мешочек, все так же лежал пачкучий, ароматный травяной сбор — «бабушкин чай», который она заваривала при каждом моем визите. Я отсыпала немного в маленький бумажный пакетик.
Я не строила планов. Не знала, что будет дальше. Эти два предмета — фотография и чай — были просто жестом. Попыткой протянуть что-то через пропасть. Не мостик, а тонкую, зыбкую нить. Удержит ли она что-нибудь — не было понятно.
Еще через три дня, поздно вечером, когда мы смотрели телевизор, ничего не видя, на телефон Андрея пришло смс. Он вздрогнул, глянул на экран, и лицо его изменилось. Он протянул телефон мне.
Сообщение было от Лидии Петровны. Короткое, без знаков препинания, как будто набрано с трудом.
«Привези мне тот чай что бабушка любила и если найдешь в квартире фотографию отца на даче»
Я перечитала несколько раз. Ни «привет», ни «извини», ни «спасибо». Сухая, почти что просьба поставщику. Но в этой сухости была дрожь. Она не просила прощения. Она просила чаю и фотографию. Вещи, которые не имели материальной ценности, но были наполнены памятью. Она делала шаг. Не к миру со мной, а к чему-то более важному — к своему прошлому, к той боли, от которой так отчаянно бежала, круша все вокруг.
— Что ответишь? — спросила я, возвращая телефон.
Андрей долго смотрел на экран, его пальцы замерли над клавиатурой.
— Отвечу «хорошо», — сказал он наконец. — И… завезу завтра после работы.
— Один?
— Один. Пока что один.
Я кивнула. Это было правильно. Им нужно было поговорить. Без меня. Возможно, впервые за много лет поговорить не как мать и сын, закованные в роли, а как два взрослых человека, уставших от войны.
На следующий день Андрей уехал к ней сразу с работы. Я осталась ждать. Не зная, чего ждать. Примирительных объятий? Новой вспышки? Он вернулся через два часа. Выглядел спокойным, но очень уставшим.
— Ну? — не выдержала я.
— Отдал. Чай и фото. Она взяла. Молча. Потом сказала «фотографию не помню такую». Посмотрела на нее долго. Потом поставила чайник.
— И все?
— И все. Мы пили чай. Молча. Говорили о пустяках. О соседке, о том, что на даче крышу протекает. Ни слова о квартире. Ни слова о том дне. — Он помолчал. — Когда я уходил, она сказала… сказала: «Чай, как раньше пахнет».
И в его голосе, когда он произнес эти слова, прозвучала первая за долгое время нота не боли и не вины, а тихой, осторожной надежды.
Прошел еще месяц. Мы живем. Мы не ездим всей семьей на пикники. Лидия Петровна не звонит мне «просто поболтать». Мы не стали родными душами. Но осада снята. Война прекращена.
Иногда, очень редко, она звонит Андрею и спрашивает что-то о даче, о документах. И в конце разговора может спросить: «А эта фотография… где именно на даче она сделана, ты в курсе?» Или: «Чай этот как заваривать-то, покрепче или полегче?»
Она по-прежнему не просит прощения. И я не жду этого. Потому что поняла: наши «прости» не нужны ей. Ей нужно было другое. Высказать свою боль. И чтобы ее услышали. Не оправдали, а именно услышали. И, кажется, в тот страшный вечер мы наконец это сделали.
Я по-прежнему храню ключи от бабушкиной квартиры. Наша квартиры. Мы с Андреем наконец-то начали покупать краску, чтобы перетянуть тот зеленый диван. Решили оставить его в гостиной, как есть, но обновить. Чтобы он служил дальше, но уже с новым, нашим, покрытием. В нем больше не будет смерти. В нем будет просто удобно сидеть.
Я не отдала ключей. Но в ту ночь, когда слепая ярость сменилась слепой же болью, а боль — трудным, молчаливым пониманием, я, сама того не планируя, сделала кое-что важнее. Я не то чтобы открыла дверь. Нет. Но, кажется, я чуть-чуть приоткрыла форточку. Самую маленькую. Ту, в которую еще недавно только ветер врывался, неся с собой лед и сор. А теперь в нее иногда, очень редко, может просочиться просто тихий воздух. Воздух, в котором еще витает запах старого чая и пыли на фотографиях, но в котором уже можно дышать.
И иногда этого достаточно. Чтобы жить. Чтобы помнить. Чтобы не бояться тишины в своем доме.