— Опять остыл, — сказала она спокойно, но ложка дрогнула в руке.
— Что остыл?
— Борщ, Саш. Опять остывший, потому что ты вечно «через минуту».
Он пожал плечами, устало снял куртку, бросил на стул, и запах мокрой шерсти наполнил кухню. За окном шёл мелкий снег, прилипал к стеклу, стекал тонкими струйками. Свет моргал — лампочка, как их разговор, не справлялась с напряжением.
— Ладно, не кипятись. Сейчас подогрею.
— Не надо, — коротко ответила Анна. — Всё и так остыло.
Он будто не услышал, налил себе, зачерпнул, вдохнул запах, отодвинул тарелку. Телефон на столе загорелся — экран вспыхнул, коротко пискнул. Одно слово: «Зай».
Анна повернулась к окну. Слышала, как он быстро выключил экран, будто случайно. Потом кашлянул.
— Работа, — сказал.
— Понятно. У всех работа. Даже у тех, кто пишет в девять вечера «Зай».
Он посмотрел на неё, как на бестолковую ученичку, что не разобралась в арифметике.
— Ты опять начинаешь?
Она не ответила. Взяла тряпку, вытерла крошки, хотя их не было. Пауза повисла. Легкий треск батареи. Снег за окном. И где‑то сверху заскрипела дверь — сосед Верещагин опять курит в подъезде.
— Слушай, — мягко сказал Саша, — ну зачем ты? Мы же спокойно живём, да? Ну зачем ты ищешь проблемы?
Она молчала, потом вдруг вздохнула так, будто выдохнула двадцать лет сразу:
— А ты замечал, что у нас всё «спокойно», пока я молчу?
Он опустил глаза в тарелку. Ложка звякнула.
Гул стиральной машины за стеной тянулся как фон — бесконечный, ни к чему не ведущий звук.
На следующий день всё выглядело почти так же. Только борщ она не варила. Варила овсянку. Недоваренную. Он кривился, а она наблюдала, как его щербатая ложка скользит по краю тарелки.
— Ты опять сердишься? — спросил он, не глядя.
— Нет. Просто устала.
— От чего? У нас всё нормально.
Она улыбнулась. Устало, без искры. Нормально, да. Посудомойка трещит, кран капает, шаги сверху — всё нормально. Только называл он её «Зайкой» с самого начала. И Анна понимала, что за этим словом уже давно нет смысла. Просто звук, привычка.
Но когда его телефон опять мигнул и она услышала ровно ту же интонацию в его ответе — лёгкую, почти играющую, — ей стало холодно.
— Да, Зай, сейчас... — сказал он через зубы и вдруг замолчал.
Она стояла в дверях, руки в карманах халата.
— Ну что, Зай? — тихо повторила.
Он резко повернулся. На секунду потерялся в словах.
— Я... это... ты чего…
— Я чего? Это ты кого сейчас «Зай» назвал?
Он молчал. Пауза — тяжелая, вязкая, будто воздух стал гуще. Телефон лежал на краю стола, экран светился. Она видела имя, но не прочитала сразу. Одно глухое чувство: пустота.
Потом он схватил телефон, нажал что‑то и слишком быстро сказал:
— Да ты всё не так поняла.
Снег сменился ледяным ветром. Анна шла вечером с работы, скользила по гололёду и думала: если бы им тогда, двадцать лет назад, кто‑нибудь сказал, что дойдёт до такого — может, не поженились бы.
Дома свет не горел. Он где‑то задержался. Или сделал вид, что задержался.
Она сняла ботинки, села на диван. Телефон на столе мигнул сообщением — он зачем‑то оставил его утром. С привычной нерешительностью Анна нажала кнопку.
«Не могу говорить, дома Зай».
Она закрыла глаза. Дышала неровно.
Как странно: всю жизнь быть чьей-то «Зайкой» и вдруг понять, что это не ласка, а маска. Чтобы не перепутать.
— Ну здравствуй, — сказала она вечером, когда он вошёл.
Он выглядел уставшим, глаза пустые.
— Что‑то случилось?
— Ничего. Просто интересно, как легко ты путаешь.
Он напрягся:
— О чём ты?
— О том, что у тебя теперь две Зайки. Удобно ведь. Не перепутаешь по имени.
Он выдохнул. Сел на табурет.
— Начинается…
— Нет, Саша, заканчивается.
Она подняла чашку, сделала глоток холодного чая. Глаза не дрогнули.
Он молчал. Как будто пытался пересчитать, сколько ещё лжи можно выдать, чтобы не рухнуть.
— Я не хотел тебе больно. Просто… так вышло.
— Так всегда выходит.
Он потянулся, будто хотел дотронуться до её руки, она отодвинулась. Секунда — и в ней всё, что не было сказано годами.
Поздний вечер. Изморось. Холод. Она стоит у окна, смотрит, как фонарь бьёт в мокрый асфальт.
Он в другой комнате что‑то ищет, звенит ремень, открывает ящик.
Анна слышит каждое движение. Слышит, как он набирает чей‑то номер.
— Да, я скоро. Да, Зай. Только соберу кое-что.
Сердце стучит. С каждой секундой громче.
Она идёт в коридор. За спиной — скрип половиц, шум ветра, за окном мокрые снежинки тают на стекле.
Он оборачивается.
— Куда ты собираешься? — спрашивает она почти шёпотом.
Он не отвечает. Застёгивает куртку. Берёт сумку.
Молчит.
— Неужели даже сейчас не можешь сказать?
— Анна, не сейчас. Мне нужно выйти. Разговор потом.
Она стоит босиком на холодных плитках. На полу рядом — его перчатка, одна. Потерянная или специально брошенная — уже неважно.
— Пойдёшь к ней? — говорит тихо, без угроз, без слёз.
— Не начинай, прошу.
Он выходит. Хлопает дверью. Тишина.
Анна смотрит на дверь долго. Потом подходит, кладёт руку на замок и вдруг поворачивает ключ. Один. Второй оборот. Слышно, как опускается засов.
Стоит в пустой кухне. Телефон на столе. Мигает. Новое уведомление: «Спасибо за вечер, Зай».
Она берёт телефон — и на мгновение кажется, что всё внутри останавливается. Вдох, выдох. Одна мысль: может, это не его? может, чужая ошибка?
Но фото на экране — знакомая куртка. Его.
За окном кто-то зовёт соседа. Скрип двери, лай собак. Обычный звук вечера. Только для Анны — всё уже другое.
На столе пар идёт из чайника. Тонкая струйка. И под крышкой тот самый свист, будто последний гвоздь в стену их тишины.
Она садится. Смотрит в окно.
И вдруг улыбается. Чуть-чуть. Странно спокойно.
Пальцы дрожат, но она набирает сообщение.
«Саша, не спеши возвращаться. Я всё поняла. Ключи оставь у соседки».
Её голос тихо отражается о кафель:
— Зайка, значит… Пусть теперь зовёт по имени.
Она выдыхает. Тишина снова заполняет кухню. Только часы тикают, мерно, безжалостно.
И вдруг звонок. Один. Второй.
Она глядит — не Саша. Незнакомый номер. Женский.
Анна проводит пальцем по экрану.
— Алло?
Пауза. И шёпот, обескураженный, растерянный:
— Это… вы — жена Саши?
Анна не отвечает. Только в глазах мелькает что‑то похожее на интерес.
— Да. А вы кто?
Ответа нет. Только дыхание.
И слабый, дрожащий шорох, будто кто-то плачет.
Она слушает. Молчит.
И понимает: только сейчас всё действительно начнётся.
— Опять остыл, — сказала она спокойно, но ложка дрогнула в руке.
— Что остыл?
— Борщ, Саш. Опять остывший, потому что ты вечно «через минуту».
Он пожал плечами, устало снял куртку, бросил на стул, и запах мокрой шерсти наполнил кухню. За окном шёл мелкий снег, прилипал к стеклу, стекал тонкими струйками. Свет моргал — лампочка, как их разговор, не справлялась с напряжением.
— Ладно, не кипятись. Сейчас подогрею.
— Не надо, — коротко ответила Анна. — Всё и так остыло.
Он будто не услышал, налил себе, зачерпнул, вдохнул запах, отодвинул тарелку. Телефон на столе загорелся — экран вспыхнул, коротко пискнул. Одно слово: «Зай».
Анна повернулась к окну. Слышала, как он быстро выключил экран, будто случайно. Потом кашлянул.
— Работа, — сказал.
— Понятно. У всех работа. Даже у тех, кто пишет в девять вечера «Зай».
Он посмотрел на неё, как на бестолковую ученичку, что не разобралась в арифметике.
— Ты опять начинаешь?
Она не ответила. Взяла тряпку, вытерла крошки, хотя их не было. Пауза повисла. Легкий треск батареи. Снег за окном. И где‑то сверху заскрипела дверь — сосед Верещагин опять курит в подъезде.
— Слушай, — мягко сказал Саша, — ну зачем ты? Мы же спокойно живём, да? Ну зачем ты ищешь проблемы?
Она молчала, потом вдруг вздохнула так, будто выдохнула двадцать лет сразу:
— А ты замечал, что у нас всё «спокойно», пока я молчу?
Он опустил глаза в тарелку. Ложка звякнула.
Гул стиральной машины за стеной тянулся как фон — бесконечный, ни к чему не ведущий звук.
***
На следующий день всё выглядело почти так же. Только борщ она не варила. Варила овсянку. Недоваренную. Он кривился, а она наблюдала, как его щербатая ложка скользит по краю тарелки.
— Ты опять сердишься? — спросил он, не глядя.
— Нет. Просто устала.
— От чего? У нас всё нормально.
Она улыбнулась. Устало, без искры. Нормально, да. Посудомойка трещит, кран капает, шаги сверху — всё нормально. Только называл он её «Зайкой» с самого начала. И Анна понимала, что за этим словом уже давно нет смысла. Просто звук, привычка.
Но когда его телефон опять мигнул и она услышала ровно ту же интонацию в его ответе — лёгкую, почти играющую, — ей стало холодно.
— Да, Зай, сейчас... — сказал он через зубы и вдруг замолчал.
Она стояла в дверях, руки в карманах халата.
— Ну что, Зай? — тихо повторила.
Он резко повернулся. На секунду потерялся в словах.
— Я... это... ты чего…
— Я чего? Это ты кого сейчас «Зай» назвал?
Он молчал. Пауза — тяжелая, вязкая, будто воздух стал гуще. Телефон лежал на краю стола, экран светился. Она видела имя, но не прочитала сразу. Одно глухое чувство: пустота.
Потом он схватил телефон, нажал что‑то и слишком быстро сказал:
— Да ты всё не так поняла.
***
Снег сменился ледяным ветром. Анна шла вечером с работы, скользила по гололёду и думала: если бы им тогда, двадцать лет назад, кто‑нибудь сказал, что дойдёт до такого — может, не поженились бы.
Дома свет не горел. Он где‑то задержался. Или сделал вид, что задержался.
Она сняла ботинки, села на диван. Телефон на столе мигнул сообщением — он зачем‑то оставил его утром. С привычной нерешительностью Анна нажала кнопку.
«Не могу говорить, дома Зай».
Она закрыла глаза. Дышала неровно.
Как странно: всю жизнь быть чьей-то «Зайкой» и вдруг понять, что это не ласка, а маска. Чтобы не перепутать.
***
— Ну здравствуй, — сказала она вечером, когда он вошёл.
Он выглядел уставшим, глаза пустые.
— Что‑то случилось?
— Ничего. Просто интересно, как легко ты путаешь.
Он напрягся:
— О чём ты?
— О том, что у тебя теперь две Зайки. Удобно ведь. Не перепутаешь по имени.
Он выдохнул. Сел на табурет.
— Начинается…
— Нет, Саша, заканчивается.
Она подняла чашку, сделала глоток холодного чая. Глаза не дрогнули.
Он молчал. Как будто пытался пересчитать, сколько ещё лжи можно выдать, чтобы не рухнуть.
— Я не хотел тебе больно. Просто… так вышло.
— Так всегда выходит.
Он потянулся, будто хотел дотронуться до её руки, она отодвинулась. Секунда — и в ней всё, что не было сказано годами.
***
Поздний вечер. Изморось. Холод. Она стоит у окна, смотрит, как фонарь бьёт в мокрый асфальт.
Он в другой комнате что‑то ищет, звенит ремень, открывает ящик.
Анна слышит каждое движение. Слышит, как он набирает чей‑то номер.
— Да, я скоро. Да, Зай. Только соберу кое-что.
Сердце стучит. С каждой секундой громче.
Она идёт в коридор. За спиной — скрип половиц, шум ветра, за окном мокрые снежинки тают на стекле.
Он оборачивается.
— Куда ты собираешься? — спрашивает она почти шёпотом.
Он не отвечает. Застёгивает куртку. Берёт сумку.
Молчит.
— Неужели даже сейчас не можешь сказать?
— Анна, не сейчас. Мне нужно выйти. Разговор потом.
Она стоит босиком на холодных плитках. На полу рядом — его перчатка, одна. Потерянная или специально брошенная — уже неважно.
— Пойдёшь к ней? — говорит тихо, без угроз, без слёз.
— Не начинай, прошу.
Он выходит. Хлопает дверью. Тишина.
Анна смотрит на дверь долго. Потом подходит, кладёт руку на замок и вдруг поворачивает ключ. Один. Второй оборот. Слышно, как опускается засов.
Стоит в пустой кухне. Телефон на столе. Мигает. Новое уведомление: «Спасибо за вечер, Зай».
Она берёт телефон — и на мгновение кажется, что всё внутри останавливается. Вдох, выдох. Одна мысль: может, это не его? может, чужая ошибка?
Но фото на экране — знакомая куртка. Его.
За окном кто-то зовёт соседа. Скрип двери, лай собак. Обычный звук вечера. Только для Анны — всё уже другое.
На столе пар идёт из чайника. Тонкая струйка. И под крышкой тот самый свист, будто последний гвоздь в стену их тишины.
Она садится. Смотрит в окно.
И вдруг улыбается. Чуть-чуть. Странно спокойно.
Пальцы дрожат, но она набирает сообщение.
«Саша, не спеши возвращаться. Я всё поняла. Ключи оставь у соседки».
Её голос тихо отражается о кафель:
— Зайка, значит… Пусть теперь зовёт по имени.
Она выдыхает. Тишина снова заполняет кухню. Только часы тикают, мерно, безжалостно.
И вдруг звонок. Один. Второй.
Она глядит — не Саша. Незнакомый номер. Женский.
Анна проводит пальцем по экрану.
— Алло?
Пауза. И шёпот, обескураженный, растерянный:
— Это… вы — жена Саши?
Анна не отвечает. Только в глазах мелькает что‑то похожее на интерес.
— Да. А вы кто?
Ответа нет. Только дыхание.
И слабый, дрожащий шорох, будто кто-то плачет.
Она слушает. Молчит.
И понимает: только сейчас всё действительно начнётся.
Конец 1 части. Продолжение читайте завтра в 21:00.***