На кухне пахло подгоревшими котлетами и хлоркой. Марина торопливо вытирала стол, бормоча себе под нос. Вера, дочка, стояла у окна с телефоном в руке. Лицо бледное, злое. Вроде и взрослая уже — сорок лет, а всё такая же, как раньше, когда спорила из‑за пустяков.
— Мам, — тихо сказала она, — а где коробка с конвертами?
— Какая коробка? — Марина даже не обернулась. — Там одни старые счета, не трогай.
— Я видела, не счета. Там письма. От тебя кому‑то...
Запах подгоревшего мяса стал сильнее. Марина выключила плиту, села.
— Вера, ты что опять начинаешь? Там ерунда. Не твоё дело.
— Мое! — Вера повысила голос. — Мне всё детство говорили, что у нас в доме нет секретов. А это что?
Молчание растянулось. Только гул стиральной машины в соседней комнате. Марина открыла рот, будто хотела что‑то сказать, но махнула рукой.
— Потом, — буркнула она. — Сейчас не время.
Вечером Вера рылась в старом комоде. Коробка оказалась внизу, под журналами. Картон влажный, пахнет плесенью. Внутри конверты с почтовыми штемпелями, адрес один и тот же — деревня под Тверью. Почерк — крупный, мужской.
Она не хотела читать. Правда. Но взгляд зацепился за первое "Мариночка моя". Сначала — обычное. Про дождь, про дачу, "держись, скоро приеду". Потом вдруг: "Если родится девочка — пусть знает, что я всё равно рядом".
Вера перечитала. Потом второй, третий. В каждом — словно намёки. "Твоё счастье растёт в тебе", "я понимаю, ты выбрала семью", "пусть он считает её своей".
Поздно ночью она сидела на табуретке с последним письмом в руках. От пальцев бумага крошилась.
— Мам... — прошептала она, не узнавая свой голос.
Утром Марина делала вид, что ничего не случилось. Загремела кастрюлями, включила радио. Вера стояла в дверях кухни, обхватив себя руками.
— Ты знала, что я найду? — тихо спросила она.
Марина молчала, мешая ложкой в кастрюле. Суп пересолила.
— Кто он?
— Не надо. Это прошло.
— Прошло? А мне как теперь?
Марина опустила ложку, села к столу, тяжело дыша.
— Я не должна была тебе говорить, — сказала устало. — Твой отец... твой ПАПА, — она выделила слово, — любил тебя. Он растил тебя. Это главное.
— А настоящий?
— Настоящий умер. Давно. Всё.
Вера стояла, будто её не слышит. Потом открыла холодильник, достала кувшин с водой.
— Так просто, да? Сказать и закрыть тему?
Марина отвернулась к окну. За стеклом — серое небо, мокрые листья на подоконнике.
— Я думала, лучше, если ты не узнаешь.
— Лучше для кого? Для тебя? — в голосе Веры звенел металл. — Или для него?
Через день она поехала в архив ЗАГСа. Старая женщина в справочном долго рылась в бумагах, потом достала тетрадь.
— Мать — Марина Васильевна, отец — официально Семён Павлович. Но смотри‑ка… — пальцем провела по графе, нахмурилась. — В скобках есть приписка. “Возможен установочный запрос. Письмо 82‑го года”.
Вера почувствовала, как будто воздух стал липким. Согласилась посмотреть дело, хотя сердце гулко билось. Пакет с документами, пожелтевшие страницы. Среди них — письмо от самой Марины. Рукописное признание: "Прошу не возбуждать дело об установлении отцовства. Мы договорились с Семёном, он примет ребёнка как своего. Истинного отца прошу не беспокоить". Подпись.
Когда вышла из архива, снег превращался в мокрую кашу. Ноги скользили, сумка билась о бедро. Город казался чужим.
Вечером позвонила тётя Лида. Та, что вечно знает всё, о чём не спрашивали.
— Верка, ты что так нервничаешь? Мне Марина жаловалась, ты тут ей старое вспоминаешь.
— Я просто хочу знать правду.
— Правду? А что она тебе даст? Она тогда... — тётя замялась, — ну, сама виновата. Молодая, глупая. Да и тот... женат был вроде.
Вере стало нехорошо. Она поблагодарила и отключила связь. В кухне тускло горела лампа, кот из соседней квартиры орал на весь подъезд. На плите остыл кофе.
Она долго сидела, смотрела на старые письма.
Белов. Имя показалось знакомым.
Через пару дней она поехала в ту самую деревню. Дорога разбитая, слякоть по колено, автобус трясся, как ведро с гайками. Вышла у магазина, спросила женщину в сером платке:
— Белов Николай Николаевич здесь жил?
— А, Коля‑то? Жил когда‑то. Умер давно. Дом остался, вон там, за мостиком.
— А у него... семья была?
— Не знаю. Племянница вроде где‑то рядом живёт.
Дом оказался покосившийся, с обвалившимся забором. На крыльце висел ржавый замок. Вера обошла вокруг, глядя на окна. В одном вместо стекла — фанера. На подоконнике старая жестяная кружка. Откуда‑то пахло мокрой древесиной.
Она не понимала, зачем приехала. Просто нужно было увидеть. Пальцы дрожали — холод или злость, уже не важно.
— Эй! — окликнула соседка с огорода. — Вам кого?
— Здесь жил Белов. Я... хотела узнать о нём.
— Да уж что там узнавать, человек‑то тихий был. В город катался часто. Всё "документы какие‑то", "дела". Потом раз — и не стало. Сердце, говорили.
Вера кивнула, поблагодарила. Уже уходила, когда услышала:
— Только, говорят, у него дочка где‑то осталась. Марина звали мать вроде. Не знаете такую?
Вечером Вера вернулась домой. Марина сидела на диване, ноги в тёплых носках, телевизор бормочет. На столе — недоеденный борщ и хлебная корка.
— Нашла? — спросила спокойно.
— Он был жив, пока ты не сказала.
— Что ты несёшь?
— Тётя Лида сказала, он женат был. Ты знала.
Марина медленно подняла голову. Лицо белое, старое, будто все морщины вдруг стали глубже.
— Вера, давай не сейчас...
— Сейчас! Потому что я больше не могу жить, не понимая, кто я вообще!
Тишина. Вера вдруг поняла, что всю жизнь у них была эта тишина — вязкая, как клей, затягивающая всё вокруг. Марина встала, подошла к полке, достала старую фотографию.
— Вот он. — Она протянула снимок. — Хотела выбросить, но не смогла.
На фото — мужчина в пальто, лет сорока, с усталым лицом. За спиной серый дом, тот самый, где она сегодня была.
Вера взяла фотографию. Снизу пальцем прижата подпись: "Николай Белов. 1984".
— Он знал обо мне? — спросила она.
Марина отвела взгляд.
— Да. Но не должен был вмешиваться. Так договорились.
— А теперь я должна просто... забыть? — Вера подняла глаза. — Сделать вид, будто ничего?
Марина не ответила. Только потянулась к фотографии, но Вера быстро убрала снимок за спину.
— Нет, теперь это моё.
Она развернулась, пошла в комнату. Наступала ночь. В коридоре скрипнула дверь, воздух густой, как в подвале. Вера села на кровать, открыла телефон, набрала в поиске имя — “Николай Белов, Тверь”.
Первое, что выдало, — статья в местной газете за 1984 год.
“Местный инженер Н.Н. Белов найден без сознания в своём доме. Обстоятельства неясны. Следствие рассматривало личные мотивы.”
У Веры дрогнули пальцы. В тексте ниже — страшно знакомая подпись журналиста: “С. Павлов”.
Фамилия отца.
Она уставилась на экран, чувствуя липкий холод под кожей.
Утром телефон Веры завибрировал. На экране — «мама».
Она долго смотрела, не отвечала. Потом всё‑таки провела пальцем.
— Вера, ты вчера ушла как... я же волновалась.
— Волновалась? А раньше где ты была, когда я жила с чужим человеком и называла его отцом?
Марина молчала. Дыхание в трубке тихое, сиплое.
— Я не чужого тебе дала. Я выбрала тебе человека, который тебя не бросит.
— А тот? Тот, с которым ты писала эти письма, он тебя бросил, да? Поэтому ты спрятала меня от него?
— Нет... наоборот. Я ушла, пока не стало поздно. Он хотел, чтобы я к нему ушла, с тобой. А я — не могла. Семён тогда только с работы уволился, руки не опускал. Он ведь принимал всё это на себя. А я боялась разрушить.
Вера молчала. По квартире шуршали трубы, капал кран. Гололёд за окном поблёскивал.
— Понимаешь, — наконец сказала Марина, — виноваты все, но я больше всех.
***
Днём Вера поехала к отцу. Семёну было семьдесят четыре. Он открыл дверь в старом спортивном костюме, запах варёного картофеля и собачьего шампуня.
— Вот уж кого не ждала... — он усмехнулся. — Что, мать выгнала?
Она прошла на кухню, повесила пальто.
— Мне надо поговорить.
— Ну‑ну. Опять о деньгах?
— Нет. О другом. Я всё знаю.
Семён сел, вытянул руки на стол.
— Про кого? Про ту историю? — сказал тихо. — Про Белова?
— Значит, знали?
— С самого начала знали.
Она хотела заорать, но не смогла. Только спросила:
— Почему молчали?
— А что говорил бы? «Привет, я тебе не отец»? Ты бы с ума сошла. Я тебя с пелёнок поднимал. Мне не бумажка нужна была.
Он долго молчал, потом добавил:
— Он приходил один раз. Когда тебе два года было. Под дождь попал, стоял у подъезда, ждал. Я тогда вышел и сказал ему — чтоб забыл. Он больше не появлялся.
— Ты выгнал его...
— Я защитил семью. Как умел.
Вера поднялась. Хотела что‑то ответить, но не вышло. Пальцы сами нашли ключи.
— Не надо больше приходить, если собираешься рыться в старом, — сказал он в спину.
***
Дома она пролистала статью ещё раз. Подпись — С. Павлов. Её отец. Дата — за неделю до смерти Белова.
Ночью не спала. В голове крутились куски разговора: “он приходил”, “я выгнал”, “следствие рассматривало личные мотивы”.
На рассвете поехала в редакцию районной газеты, где когда‑то работал отец. Старый охранник узнал фамилию, долго щурился.
— Павлов? Был такой, журналист. Тихий, с бородкой. Что-то хочешь узнать? Вон, в архивной комнате спроси у Тамары.
Тамара нашла пожелтевшую папку, листы пахли сыростью и пылью.
— Вот, статья про Белова. Павлов редактировал заметку, но... смотри, вот оригинал до правок.
На оригинале заголовок другой: «Неуместное любопытство инженера». В конце приписка красной пастой: *“удалить фамилии, смягчить формулировку, оставить только факт”*.
— Чей почерк? — спросила Вера.
— Самого Павлова. Он статью чистил перед выпуском.
Вера вышла на улицу. Моросил дождь, ветер бил в лицо. Голос отца звенел в голове — "я защитил семью".
***
Вечером она снова пришла к матери.
Марина сидела у окна, смотрела на мокрый асфальт.
— Мам, я была в редакции. Статья была другой. Он не просто знал про Белова. Он писал о нём.
Марина вздохнула.
— Да... я тогда узнала. После той статьи он пришёл домой злой, не говорил почти. Через неделю Белов пропал. Потом нашли...
— Тебе не показалось это странным?
— Всё тогда было странным. Я не спрашивала. Семён сказал, что тот сам виноват.
Вера встала, подошла к полке, достала снимок Белова.
— Если он к тебе приходил... может, он не сам умер.
Марина резко посмотрела.
— Не вздумай выдумывать, поняла? Никто ничего не делал. Хватит!
— А если делал? — тихо сказала Вера. — У нас же в семье всё возможно.
Марина ударила ладонью по подлокотнику.
— Перестань! Он тебе не отец!
— Может, и к лучшему! — ответила Вера. — Потому что отец, который скрывает правду, хуже любого чужого человека.
Она взяла пальто, пошла к двери. На выходе услышала, как мать заплакала.
***
В автобусе пахло сырым железом и мокрыми перчатками. Вера уткнулась в телефон. В группе «Память района» кто‑то недавно выложил фото Белова, подписав: *«Таинственная история 80‑х. Пропал после конфликта с местным корреспондентом»*.
Комментариев было десятки. Один привлёк внимание: *«Я тогда работал в редакции. Павлов говорил, что "всё решится само собой". Потом его резко перевели».*
Вера почувствовала, как под ложечкой стало пусто. Написала в ответ: *"Где вас можно найти?"*
Ответ пришёл через час: *"Живу в Мытищах, телефон в профиле. Позвоните вечером."*
***
До вечера она ходила по квартире, включала чайник, потом выключала. Телевизор бубнил фоном. Марина не звонила больше.
В восемь вечера Вера набрала номер. Мужчина говорил медленно.
— Помню, помню. Белов приходил тогда злой, говорил, что журналист перепутал факты нарочно. Хотел подать куда‑то жалобу. А через неделю его нашли мёртвым.
— Вы думаете, мой отец... был причастен?
— Нет, не думаю. Знал ли он больше, чем написал, — вот вопрос.
Молчание. Потом мужчина добавил:
— У него тогда были связи, его боялись трогать. Но потом он вроде сам ушёл. Или, может, заставили.
Вера поблагодарила, отключилась.
***
Квартира утонула в темноте. Вера села на кухне, достала письма, разложила их по дате. Последнее — от ноября 1984‑го. Через неделю после статьи.
На обороте приписка мелким шрифтом: *«Если что, письмо отправлю через знакомого корреспондента. Павлов, кажется, надёжный человек.»*
У Веры перехватило дыхание. Внизу — номер квартиры. Её детский адрес.
Она поднялась, пошла к комоду, где хранились старые бумаги отца. В файле с квитанциями нашла старый блокнот. Пожелтевшие страницы, цифры, даты. Между записей — фамилия: *Белов, разговор. Слишком много знает.*
За стеной кто‑то включил стиральную машину. Звук ровный, гулкий, будто под землёй. Вера всё смотрела на строки, не веря.
На последней странице — одно слово, выведенное толстой линией: *"Закрыть."*
Чайник вдруг свистнул, пар ударил в потолок. Она шагнула к столу, перевернула все письма. Среди них — неизвестный конверт без марки. Почерк тот же, но адрес не её матери. «Для Веры. Когда вырастет».
Конверт был заклеен. Бумага потемнела на сгибах. Она аккуратно поддела край ногтем. Внутри — тонкий лист бумаги и фотография, на которой трое: Белов, Марина и мужчина с бородой. Семён. Все трое рядом. Подпись: *"Лето 83‑го. Наш секрет."*
Вера застыла. Потом перевернула лист. Там были слова:
*"Если ты читаешь это, значит, они всё скрыли. Помни: я не ушёл. Меня заставили."*
Конец 2 части.***