— Пап, а зачем ты оставил эти старые коробки в коридоре? Я же просил всё выкинуть.
— Потом, Серёж. Не мешайся, ладно?
Голос у Виктора спокойный, но с тем оттенком, от которого хотелось не спорить. Сергей скривился, подошёл к одной из коробок. Картон промок, края обтрепались. На боку размазанной ручкой — «фото, разное».
Он взял верхнюю папку. Пыль, пожелтевший шнурок. Открыл не сразу. Хотел просто убедиться, что это ненужное барахло.
Выпали старые документы — свидетельства, фотографии, квитанции. Между ними какая‑то тонкая плёнка и лист с гербовой печатью.
Серёжа привычно окинул взглядом — любопытство из практичного, без эмоций: дата, подпись, фамилии.
Фамилия совпадала. Но в графе «мать» стояло другое имя.
Он нахмурился, зацепил второй лист. То же самое. И ещё один.
Из соседнего пакета выглянул уголок письма с печатью из больницы.
— Пап, — негромко. — Это что такое?
— Да я же сказал, не трогай… — Виктор обернулся, замолчал, увидел в руках сына бумаги. — Положи. Потом поговорим.
Сергей не положил. Сел на край стола, глядел прямо. Стало тихо. С кухни доносился шум воды — Галина мыла кружки. Её старенький халат, вечно с завязанным рукавом, мелькнул в дверях.
— Мам, ты знаешь про это? — тихо, но отчётливо.
Она остановилась, покосилась на мужа. Только губы дёрнулись.
— Серёж, не сейчас. Мы устали, день тяжёлый.
— То есть не сейчас. Понятно. А когда? Когда я, может, сам умру и уже не спрошу?
Он поднялся, папка хрустнула под пальцами. Бумаги высыпались. Среди них сверкнула фотография — он, ещё ребёнок, на руках у незнакомой женщины, сзади — здание роддома.
— Это кто?
Ни один не ответил.
Пауза тянулась долго. Потом Виктор сел на табурет. Медленно, будто каждое слово прибивало к полу:
— Серёжа, если честно… мы не думали, что ты это найдёшь.
— А если бы не переезд, вы бы дальше врали? — голос звенел. Даже ему самому было неприятно, как он звучит. — Всё детство вы мне в уши втирали: «родной, кровинушка»… А выходит, бумажки знали больше, чем я?
Галина вытащила из кармана влажную салфетку, стала стирать невидимую крошку со стола.
— Мы тебя растили, Серёж. Любили. Зачем тебе знать? Что бы это изменило?
— Всё. — он облокотился на подоконник. — Абсолютно всё.
За окном шёл мелкий снег, свет из кухни делал его серым. Сквозняк хлопнул форточкой.
* * *
Вечером Галина постелила на диване старое покрывало. Виктор молча курил у балкона, хотя давно бросил. Дом стоял в коробках — вещи наполовину собраны, наполовину разбросаны.
Сергей ходил между ними, как по минному полю. Останавливался, крутил мелочи: старую чашку без ручки, пижамные штаны с детства, разноцветные фотографии. Всё казалось чужим.
— Я хотя бы имя её знаю? — наконец спросил он.
— Девочка она была… то есть женщина. Молодая. — Галина сжала пальцы. — Валентина её звали.
— Почему не сказала? — он смотрел не на неё, на окно.
— Потому что боялись. Ты ведь ребёнок был. Да и потом как-то… уже поздно.
— Поздно? Зато никогда не поздно соврать, что я твой?
Она вздохнула.
— Мы не врали. Просто не договаривали.
— Большая разница, да?
Он сел, потер лоб. Всё будто внутри поменялось местами. Комната с родительскими занавесками, знакомыми пятнами на стене — как будто чужая. Даже воздух другой.
На кухне чайник выключился, долго щёлкал. Галина налила три кружки.
Сергей не пил.
* * *
На следующее утро он проснулся рано. В квартире было холодно, батареи еле тёплые. На подоконнике стоял стакан с остывшим кофе.
Папка лежала на столе. Он снова пролистал. Там было письмо из детдома, расписка, несколько фотокопий. Под одной подпись «мальчик передан на временное воспитание».
Временное.
Он взял лист, повертел в руках. Вдруг из прихожей — шаги, скрип половиц. Галина.
— Ты хоть поел? — устало.
— Да, — соврал.
— Не дуйся, Серёж. Мы ведь хотели как лучше. У тебя всё было: дом, семья. Разве плохо?
Он поднял взгляд. — А мне теперь что с этим делать?
Она не ответила.
Потом тихо подошла, потрогала его плечо. Он не отпрянул, но и не повернулся.
— Иногда правду лучше не знать, — пробормотала.
— Поздно.
* * *
Вечером приехал грузчик, помогал таскать коробки. Пахло пылью и моросящим дождём из открытого окна. Виктор оформлял квитанции, Галина убирала остатки посуды.
Сергей уложил последние документы в отдельную сумку. Что‑то не давало покоя. Среди бумаг мелькнула тонкая зелёная папка «АРХИВ – 1988». Раньше не видел.
Он раскрыл. Внутри копии писем, справка об усыновлении, заявление. Под ней конверт с красной печатью. «Хранить до особого распоряжения».
Пальцы похолодели. Бумага была запечатана. На обороте подпись Виктора.
— Пап, что это?
Тот обернулся.
— Где взял?
— В твоей папке.
— Не открывай.
— Почему?
— Потому что там не твоё. — голос глухой. — И... не всё, что там написано, правда.
— А я тогда как понять, где правда? Где я вообще?
Молчание. Лишь гул улицы, хлопок двери у соседей.
Сергей повертел конверт.
— А если я открою?
— Не смей! — Виктор шагнул вперёд, неожиданно резко. — Я сказал, не трогай!
— Так просто? Тридцать восемь лет молчать, а теперь “не трогай”?
— Потому что некоторые вещи невозможно объяснить!
Галина вмешалась:
— Виктор, оставь. Пусть сам решает.
Он обернулся на жену, глаза злые, но усталые.
— Ты не понимаешь. Если он прочитает, всё пойдёт прахом.
Сергей открыл конверт.
Внутри был один лист, сложенный вчетверо, и маленькая детская карточка. На карточке — он, лет пяти, стоит рядом с молодой женщиной в светлой куртке. Сзади подпись: *«Для того, кто когда‑нибудь спросит, почему я ушла».*
Он перевернул лист. Несколько строк, неровный почерк:
*«Сережа, ты должен знать: нас заставили. Мне не дали выбора. Но я всё это время рядом».*
Внизу — дата трёхлетней давности и адрес, не из их города.
— Это… она? Жива?
Галина закрыла глаза. Виктор прошёл мимо, сел, опёрся о стену.
— Почему адрес? — тихо спросил Сергей. — Вы знали, что она жива?
Ответа не было.
Он встал. Взял куртку с дивана, сунул письмо в карман.
— Я хочу знать всё.
— Не едь туда, — Виктор глухо. — Это разрушит не только нас.
Сергей смотрел в окно. Уличный фонарь моргал. Снег смешался с дождём, сквозняк гонял мокрый воздух.
— Может, оно уже и так разрушено.
Он открыл дверь, шагнул в коридор. Из соседней квартиры донёсся крик ребёнка, хлопнула форточка. Ветер пах пылью и сыростью.
— Серёж! — Галина метнулась к двери. — Подожди хотя бы до завтра…
Но дверь уже закрылась.
В коридоре дома тускло горела лампочка, где‑то капал кран. В руке согнутый конверт, в груди — тяжесть, которую нельзя никому объяснить.
На лестничной площадке пахло мокрой одеждой и железом. Он спустился вниз, включил телефон, ввёл адрес.
Навигатор показал: *три часа езды*.
Снег стал гуще, налипал на капюшон. Он на мгновение остановился, посмотрел вверх — в тёмное окно их квартиры. Там мелькнула тень.
— Ну что, — тихо сказал он себе. — Поехали.
Он ехал без музыки. Дворники скребли по стеклу с равномерным скрипом. Дорога пустая, редкие фары встречных машин выхватывали из темноты мокрый асфальт. Телефон лежал рядом, на экране — адрес, который теперь казался живым существом: будто манил и одновременно настораживал.
Остановился только под утро, у придорожного магазина. Купил кофе из автомата — терпкий, горький, уже остывший. Выпил залпом, будто наказание.
Где‑то в животе клубилось странное чувство — не страх, нет, а какая‑то деревянная пустота. Он не представлял, что скажет, если действительно встретит её. Что вообще спрашивать после тридцати восьми лет тишины? «Почему?» — слишком коротко. «Зачем?» — слишком поздно.
* * *
Посёлок оказался маленький, с обрывистыми тротуарами. На остановке стояла женщина с собачкой, серое небо нависало низко, почти давило. Дом по адресу — панельная пятиэтажка, облупленный подъезд с кодовым замком.
Сергей долго стоял у двери. Потом позвонил.
— Да? — голос женский, настороженный.
— Здравствуйте. Я… ищу Валентину Евгеньевну.
Тишина. Секунда, другая.
— А кто её ищет?
— Сергей.
Снова пауза. Потом замок щёлкнул.
Он поднялся на третий этаж. На пороге — женщина лет шестидесяти, небольшая, с плохой осанкой. Волосы рыжеватые, глаза выцветшие. Не знала, куда деть руки.
— Вы… Серёжа?
Он кивнул.
Они стояли так несколько секунд, потом она отступила.
— Проходи.
Квартира чистая, но старая. Пахло лекарствами и вареньем. На столе недоеденный бутерброд с колбасой, газета под кружкой.
— Я думала, ты никогда не приедешь, — сказала она. Голос дрожал, но без слёз.
Он сел, положил на стол письмо.
— Это вы писали?
— Да. Слишком поздно, знаю. Но всё равно написала. Не хватило смелости раньше.
— Почему? — спросил он.
Она посмотрела в окно.
— Тогда было сложно. Меня уговорили — что тебе будет лучше там. Молодая, глупая, без мужа. Сказали: люди хорошие, воспитанные. Я поверила.
Сергей слушал молча.
— Несколько лет я их навещала. Тайно. На улице, издалека. Потом они переехали, след потерялся. Я и решила, что всё — нельзя мешать, раз уж жизнь у тебя сложилась.
— А вы знали, что они сказали, будто я родной?
Она кивнула.
— Знала. Просила их хотя бы когда‑нибудь рассказать. Но они боялись, что ты не простишь.
— И были правы.
Тишина.
* * *
Часы на стене тикали громко, словно нарочно. Сергей встал, прошёлся по комнате. На полке фотографии — дети, внуки, какие‑то чужие лица.
— У вас семья? — спросил он.
— Нет. Это сестринские. Я одна живу. Иногда из сада приношу яблоки, вот и всё.
Он смотрел на неё, пытаясь найти хоть что‑то знакомое. Черты, походку, глаза. Но всё было неузнаваемо. Только лёгкая привычка держать чашку двумя руками — такая же, как у него. Странная деталь.
— Так вот почему иногда мама… — он запнулся. — Галина, то есть. Смотрела на меня, будто чужого. Я думал, у неё просто настроение.
— Она хорошая, — тихо сказала Валентина. — Они оба хорошие. Только, может, слишком жестко решили за всех.
Он кивнул.
— Вот только я не просил решать.
Она посмотрела прямо.
— А теперь что?
— Не знаю, — сказал он. — Просто хотелось увидеть. Убедиться, что вы есть.
— И что ты теперь думаешь?
— Что жизнь, похоже, чужая. Не знаю, своя ли вообще была.
* * *
Он уехал к вечеру. Снег начал густо валить, дорога скрылась под белым слоем.
Телефон звонил раз десять — мать, отец. Не брал. Машина нагрелась, окна запотели. Он открыл форточку, потянулся за сигаретами, которых не курил уже лет пятнадцать.
Зажигалка не зажглась. Улыбнулся сам себе — символично.
На стоянке около леса заглушил мотор, вышел. Воздух резал горло. Молчание вокруг гудело.
Он достал письмо, перечитал строки. На обороте мелкий штамп: «копия из архива». Внизу чужая подпись.
Стоп. Подпись не её — не «Валентина Евгеньевна». Другие инициалы. «В. С. М».
Он достал конверт из кармана. На обратной стороне тоже та же подпись. Но она представлялась Валентиной Евгеньевной.
Серёжа почувствовал, как будто пол опять ушёл из‑под ног, но не в книжном смысле — просто тело стало не своим, движения деревянные.
Сел обратно в машину, включил свет.
В конверте, за письмом, был ещё один маленький лист, прилипший к краю. Он его раньше не заметил.
*«Если ты читаешь это, значит, им всё-таки пришлось рассказать. Но не верь всему. Найди женщину с инициалами В. С. М. Она знает правду.»*
Он опять посмотрел на дорогу.
Какая, к черту, ещё женщина? Где её искать? Или это всё игра — очередная, как и в детстве?
Телефон снова зазвонил. Галина.
Он долго смотрел на экран, потом ответил.
— Серёж… — голос тихий. — Мы знали, что ты поедешь. Но ты должен вернуться. Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю? Что я вообще должен думать, если вы мне половину жизни нарисовали заново?
— Пожалуйста. Приезжай домой. Не по дороге. Там не одна Валентина.
Он замолчал.
— Что?
— Потом объяснишься. Просто вернись. До темноты.
Связь оборвалась.
На панели телефона мигал новый вызов — неизвестный номер, но с тем же кодом, что и у посёлка, где он только что был.
Сергей уставился на экран.
Звонок повторился.
Он не стал сбрасывать. Провёл пальцем.
— Алло?
Женский голос, хрипловатый:
— Сергей… не приезжай больше туда. Это не она тебе писала.
Он хотел что‑то сказать, но в голосе что‑то изменилось — будто человек плакал.
— Они всё перепутали. Твоё усыновление было другим. Посмотри на даты, Серёж. Просто посмотри.
Связь оборвалась снова.
Он уставился в купленный утром кофе — чёрная жидкость плескалась по стенкам стакана, тёплая, липкая. На горизонте сначала вспыхнул свет — проезжающая фура — потом тьма снова сомкнулась.
Сергей медленно посмотрел на папку на соседнем сиденье. На гербовой бумаге в графе "дата выдачи" стояло: **1989 год, декабрь.**
Но он знал, что родился летом.