Глава I. Без резких движений
Алиса проснулась от резкого стука в окно — сквозняк хлопнул рамой, будто кто-то шепнул слишком громко. За стеклом — утро, серое и влажное, город, который никогда не выглядел бодрым.
На кухне мать тихо помешивала овсянку. Телевизор фоново гудит про политику.
— Ты плохо спала? — спросила она, даже не оборачиваясь, когда Алиса зашла на кухню.
— С чего ты взяла?
— Да вид у тебя какой-то такой как будто ты не спала. Глаза красные.
Алиса только пожала плечами. Последние дни всё казалось каким-то плоским, серым. И не было никакого настроения вообще. Как в фильме, где убрали звук. Тишина. Пугающая, мрачная – тишина. И поэтому в голову все время лезли мысли что что-то должно было случиться. Была какая-то тревога. Предчувствие. И не ошиблась.
Она пришла в отдел к девяти. На автомате налила чаю, прошла мимо дежурного. Майор Куликов был уже в кабинете, стоял и курил в приоткрытое окно.
— Есть что-то? — спросила она, прежде чем пройти и сесть.
Он молча показал рукой на открытую папку, лежащую у него на столе.
Алиса прошла к столу, села, развернув она придвинула папку к себе.
— Там самоубийство. Девочка прыгнула с крыши студенческого общежития. Всё оформлено. Очевидцы, записи с камер, тело — без следов борьбы. Но мать… мать уверена, что это не просто так. И она назвала твоё имя.
— Моё? — удивилась Алиса, посмотрев на Куликова.
— Угу. Сказала: «Алиса Воронцова. Если кто и почувствует — то только она».
Он усмехнулся. — Твоя слава начинает бежать впереди тебя!
Алиса перевела взгляд на папку. Фото девушки. Милое лицо, немного детское. Ей бы ещё кеды, рюкзак и в парк на встречу. Так нет же…
— Где это было?
— «Северное общежитие», 13-й корпус. Она жила на пятом. На крышу попала через окно подсобки. Там всё хлипкое, никто не закрывает. Камеры есть, но только внизу. Там все написано.
— Оставила прощальную записку?
— Нет. Телефон и тот остался в комнате, на столе. Последний вызов был от матери. Пропущенный. В 21:47. Тело нашли в 22:15.
Алиса провела пальцем по распечатке.
— А что соседи?
— Говорят: тихая, спокойная, замкнутая. Никаких истерик, ничего странного. Ни тусовок, ни жалоб.
Она подняла глаза.
— Кто оформлял?
— Локтев. Всё по инструкции. Я его не виню. Там и правда — чисто. Просто мать не отстаёт. И ты… мне кажется, тебе будет проще с ней поговорить.
— Хорошо, тогда я поехала.
Общежитие стояло как бетонный ящик на отшибе — ни деревьев, ни лавочек. Только потрескавшийся асфальт и автомат с кофе, из которого пахло жжёной пылью.
Дежурная на входе кивнула равнодушно.
— Да, помню. С седьмого блока. Вероника Проскурина. Хорошая девочка. Никому не мешала. Я ещё подумала — чего это она на улицу не спускается вечером, всё сидит… Теперь вот. — она назвала номер комнаты.
Алиса поднялась на пятый этаж. У комнаты 517 стояла мать — женщина лет сорока пяти, аккуратно одетая, с помятым лицом, и заплаканными глазами.
— Вы Алиса? — еле слышно спросила она.
— Да. Воронцова. Я могу с вами поговорить?
— Конечно. Проходите в комнату.
Комната была чистой. Узкая кровать, светлый плед, ноутбук на столе, телефон. На полке — книги. Биология, философия, немного художественной прозы.
Никаких тетрадей с «чёрными мыслями», никаких рисунков в стиле "падаю в бездну".
— Она не могла это сделать, — сказала женщина. — Вероника не могла. Она писала мне, звонила почти каждый вечер. Она строила планы, обсуждала курсовую, смеялась…
— В тот вечер она звонила Вам? — переспросила Алиса.
Женщина в кивнула головой.
— Я была в ванной. Телефон лежал в спальне. Услышала уже поздно.
— А она говорила что нибудь или писала ?
— Да. Говорила.
— А что она говорила в последние дни?
— О преподавателе. Строгий, мол, но справедливый. О том, что у неё новая подруга — Лера. Живёт этажом ниже. Ещё… она упомянула, что стала ходить на какие-то психологические лекции. Не в институте, отдельно. Сказала: «Там очень крутая женщина — психолог, хорошо объясняет как правильно жить».
Алиса напряглась.
— Имя психолога?
— Я не знаю. Она просто сказала: «очень живая, такая прям понятная».
Алиса осмотрелась. На подоконнике лежала записная книжка. Не дневник — обычная. Несколько страниц вырваны. Осталось пара абзацев:
«…нужно перестать думать, что ты важна для других. Всё решается, если ты принимаешь. Легко. Как будто ты — не ты. А кто-то, кто умеет отпускать…»
Алиса медленно закрыла блокнот.
— Она была слишком молода, чтобы так говорить. — задумавшись проговорила она.
Когда она спустилась, дежурная снова кивнула.
— Вы с матерью поговорили?
— Да. А девушка по имени Лера — в каком номере живёт?
— 408. Но её сейчас нет. С утра ещё вышла. Студентка она. Психфак.
— Психология?
— Ага.
Алиса задумалась.
— В комнате Вероники что-то нашли?
— Нет. Всё по списку. Только один значок странный был — вроде как с изображением глаза. На подставке. Металлический. Не из наших.
Позже, вечером, Алиса снова открыла досье. Пятый этаж. Одинокая девушка. Внешне — всё ровно. Но что, если кто-то говорит тебе, что можно «отпустить»? Что ты не обязана страдать. Что ты — не ты?
Мягкое внушение. Не насилие. Но мысль, которая касается.
Один раз. Второй.
А потом — шаг из окна.
Глава II. Группа поддержки
Алиса сидела в машине и смотрела на здание общежития через ветровое стекло. День был мокрый, серый. Люди сновали по асфальту, как насекомые под дождём. Она думала о Веронике. И о том, как странно звучало: «ты — не ты».
Что это? Метафора? Или внушённый концепт?
Она вернулась в корпус около шести вечера. На входе — та же дежурная.
— Лера появилась?
— Да. Минут десять как поднялась. Можете пройти.
— Хорошо. Спасибо.
Комната 408. Алиса постучала, и почти сразу дверь открылась.
На пороге стояла девушка лет двадцати, с рыжими волосами, собранными в небрежный пучок. На ней — футболка с надписью «Человек. Точка. Эксперимент», и усталые, недоверчивые глаза.
— Лера?
— А Вы?..
— Следователь - Воронцова. Мы можем поговорить?
Лера немного отступила назад, впуская Алису.
В комнате — легкий запах эфирного масла и беспорядок в деталях: кружка с засохшим чаем, стопка книг на подоконнике, афиша какой-то лекции, приколотая кнопкой к стене: «Путь без боли. Психоакустика и отпускание контроля».
— Я не знаю, чем могу помочь, — сказала Лера, сев на кровать. — Всё, что я знаю — она просто… ушла.
— Вы были близки с Вероникой Проскуриной? — Алиса внимательно вгляделась в глаза девушки.
— Да мы нормально общались… Вместе учились… Я не пойму зачем она это сделала…
В глазах девушки читалось искреннее сожаление о случившемся.
— Я поняла. А скажите, в последнее время как она себя вела, что говорила?
— Она больше молчала, чем говорила. Но когда говорила — мы понимали друг друга.
— О чём говорили?
— О том, как тяжело быть собой. Как будто ты всё время должна. Должна быть хорошей, быть умной, послушной. Перед родителями, перед преподавателями, даже сама перед собой… Она противилась этому. Она хотела быть просто собою. Она говорила, что только на встречах она чувствует облегчение, и ей там хорошо.
— На каких встречах? — в голосе Алисы появилась нотка удивления и напористости.
Лера замялась.
— Вы думаете, это из-за них?
— Я думаю, это единственное, что отличает её от сотен других студентов. — ответила Алиса.
Лера выдохнула.
— Это не секта. Это просто... ну, «группа по работе с травмой». Открытые лекции. Раз в неделю, небольшие встречи.
— Кто предложил эти… встречи? — Алиса нутром почувствовала, что нашла ниточку, что она на правильном пути.
— Нас туда привела одна девочка с психфака — Оля. Там выступает женщина, Ева Львовна. Не психолог официально, но у неё своя методика. Очень… живая. Говорит не как преподаватель, а как будто всё прожила сама.
— Ты знаешь фамилию этой Евы?
— Нет. Просто «Ева». Она просит называть её так. Без отчества, без «Вы». Говорит, мы должны быть равны.
— Где проходят встречи?
— Раньше — в подвале бывшей библиотеки на Пролетарской. Сейчас на территории бизнес-центра, новое помещение выделили. Там уютно. Светло и Тихо.
— Вероника, туда ходила?
— Пару раз. — говорила: «что ей там становится легко». Я тогда не понимала. А она улыбалась. Да и вообще была… странная какая-то. Как будто ей больше ничего не нужно.
Алиса задумалась.
— А ты сама — продолжаешь сейчас ходить?
— Нет, — отрицательно помотала головой Лера. — После Вероники... что-то внутри треснуло. Они хорошие, правда. Но теперь я не могу слушать это без холода в спине.
— Можешь дать мне контакт этой Евы? — Алиса потянулась к сумочке за записной книжкой.
— У неё нет телефона. Но есть группа — в мессенджере. Там ссылки, расписания. Могу переслать.
Алиса кивнула.
— Перешли если не трудно. Вот мой номер телефона. — Она достала из сумочки вместо книжки, свою визитку с рабочим номером сотового и протянула девушке. — И… спасибо, Лера. Ты не обязана винить себя. Ты ни в чем не виновата.
Лера не ответила. Только посмотрела в пол.
Позднее, дома, Алиса читала переписку группы: «Касание. Простые ответы».
В шапке — была цитата:
«Ты не обязан быть собой, если боль слишком громкая.
Можно быть чем-то другим.
Или никем. Это тоже путь.»
Алиса пролистала обсуждения. В основном — девочки 18–22 лет. Разговоры о тревоге, одиночестве, ощущении вины. В каждом третьем сообщении — реакция от администратора под ником Eva_dot.
И всё это — в тоне «будь мягкой с собой, забудь, отпусти, растворись».
Тихо. Плавно. Без нажима.
Слишком аккуратно, чтобы быть безопасным.
Глава III. Прикосновение
Бизнес-центр на окраине города выглядел так, как и полагается зданию без лица: стекло, бетон, ровные ряды офисных табличек с названиями в стиле «Эволюция», «Квантум», «Развитие+».
Алиса поднималась по лестнице медленно. Не потому, что боялась. Потому что слушала.
На четвёртом этаже нашла нужную дверь. Скромная вывеска:
Касание. Групповые встречи. Вход по записи.
Ни адресов, ни телефонов. Ни лицензий.
Она записалась заранее через бота — как «Алина, 22, студентка».
Перед дверью стояла девушка в вязаном свитере, с планшетом. Она улыбнулась:
— Добрый вечер. Ваше имя?
— Алина.
— Проходите, Алина. Сегодня будет встреча в формате круга. Ева уже в зале. Если что-то не понравиться — можно встать и уйти. Мы не держим.
— Спасибо, — сказала Алиса, и вошла.
Зал был небольшой — светлый, уютный, приглушённый. На полу — ковры, подушки. Десять человек, в основном девушки. Одна женщина постарше, явно наблюдатель. Все молчали, смотрели в центр круга.
Там сидела она.
Ева. Лет тридцать пять, может чуть больше. В черной рубашке, босиком, с мягкими глазами и спокойным голосом.
— Мы все здесь по разным причинам. Но у нас есть общее: усталость быть собой.
И это не слабость. Это сигнал.
Она говорила просто. Почти музыкально. Ни на секунду не повышала тон. Алиса наблюдала: мимика — уверенная. Жесты — открытые. Паузы — вовремя. Никакой грубости. Ни капли прямого давления.
Но слова — слишком правильные.
— Если вы хотите отпустить — отпустите. Не ради кого-то. Ради себя.
Вы можете стать тенью. Волной. Дождём. Чем угодно.
Или — ничем. Это тоже путь. Иногда самый честный.
В комнате повисла тишина.
Одна девушка — шатенка в сером худи — всхлипнула.
Ева встала и подошла к ней, аккуратно присела рядом.
— Ты не обязана держать себя. Если боль есть — дай ей быть. Мы рядом.
Алиса почувствовала, как внутри всё напряглось. Нет, не от слов. От того, что за ними стояло. Никакой религии. Никакой секты. Только «разрешение» исчезнуть.
Не физически — сначала внутри. А потом тело само найдёт путь.
После встречи Ева сама подошла к Алисе.
— Новенькая?
— Да. Первый раз.
— Хочешь кофе? У нас в комнате для волонтёров есть отличный чай и неплохой шоколад.
— Почему бы и нет? — слегка улыбнулась Алиса.
Они зашли в маленькую комнату. Там был — чайник, кружки, книги.
Ева ловким движением налила чай в одну кружку и предложила ее Алисе. После этого посмотрела внимательно на девушку и добавила.
— Ты из тех, кто не верит сразу. Это видно.
— Я — просто пока думаю.
— Это правильно. Но и думать можно до точки, где ты сам себе становишься клеткой.
Ты студентка?
— Нет. Работаю. С людьми.
— Интересно. Тяжёлая работа?
Алиса усмехнулась.
— Иногда. Особенно когда кто-то уходит слишком рано.
Ева замерла. На полсекунды. Потом снова улыбнулась.
— Это их право. Ты не можешь спасти всех. А главное — ты никому не должна.
Вечером Алиса записала в блокнот:
Она не толкает. Она разрешает.
Снимает вину. Дарит ощущение свободы — исчезнуть.
Но это не терапия. Это — мягкая ловушка.
Глава IV. Рекурсия
В отделе было тихо. Слишком тихо — как в морге, куда забыли принести тело.
Алиса сидела за компьютером, пролистывая архивы. Открытые источники, сводки, списки: самоубийства среди девушек 18–25 за последние два года.
Поискала случаи без записок. С одинаковым способом — падение с высоты. Внезапные. Без очевидной причины.
Нашла пять.
Одна из них — Анна Морозова, студентка факультета дизайна. Погибла полтора года назад. Без предыстории, без следов депрессии.
Её подруга в интервью написала:
«В последнее время она ходила на какие-то вечера по самопознанию. Говорила, что чувствует себя “легче, чем когда-либо”. А потом — всё».
Алиса пробила фамилии. Среди подписок в соцсетях — всё тот же ник: Eva_dot.
Куликов не возражал, но скептично поднял бровь:
— Думаешь, она прямо толкает к суициду?
— Нет. Думаю — создаёт в голове тоннель, в котором смерть становится не ужасом, а выходом. И делает это словами, в обёртке заботы.
— У тебя доказательства?
— Пока только рифмы. Но рифмы крепкие.
— Тогда двигайся. Но аккуратно.
Алиса снова пошла в «Касание». Второй раз — как бы с доверием. Ева встретила её тепло. Усадила ближе. Предложила чай.
Говорила всем:
— Быть никем — это не исчезновение. Это выбор. Когда ты — не кто-то, а чистая возможность.
Мир обязан тебе меньше, чем ты думаешь.
После встречи Алиса задержалась.
— Ты давно этим занимаешься? — спросила она, наливая себе чай.
Ева кивнула.
— С 2017-го. Раньше я работала в ювелирке. Потом — сгорела. Поняла, что хочу помогать. Без дипломов. Просто слушать. И быть рядом.
— А ты не боишься, что кого-то... задевает слишком сильно?
— Конечно. Это риск. Но люди, которые уходят — уже давно шли. Я просто рядом.
— А если они не хотели по-настоящему?
Ева смотрела в упор.
— А ты всегда знаешь, чего хочешь? Или просто повторяешь за правилами?
Позже вечером, Алиса нашла старую статью в местной онлайн-газете.
2018 год. Молодая женщина — Е. Лазарева — была свидетелем в деле по «оккультной группе», где лидер внушал участникам отказ от личности.
Суд не доказал злого умысла. Дело закрыли.
Е. Лазарева пропала на какое-то время из инфополя. До появления «Касания».
Еще через какое-то время, Алиса почувствовала: её заметили. Личные сообщения от аккаунта Евы стали теплее.
Однажды — короткое аудио:
«Ты хочешь понять, потому что ты ищешь себя в чужих тенях. Но ты не чужая. Ты — уже там, где другие заканчивают путь.»
Слова были как лёд под кожей. Не угроза. Но касание.
Алиса решила: надо искать живого свидетеля. Кто был на встречах и вышел.
Не просто участник, а тот, кто сумел сказать “нет”.
По архиву группы нашла старую участницу. Ник — «k_k».
По фото — Кира Кравцова, 24 года. Сейчас живёт в другом городе. Алиса написала ей и вскоре получила короткий ответ:
«Я не хочу возвращаться туда. Но если вы — следователь, я могу рассказать. Только лично. По телефону я не скажу. Это не то, что можно говорить по телефону.»
В ответ Алиса написала – Хорошо завтра я буду у Вас. Ждите.
Глава V. Внутренний выход
Кира жила в маленьком пригороде в часе езды от города. Место — полусело, полустройка. Дорога шла вдоль заброшенных теплиц и огородов, где снег ещё не до конца растаял.
Алиса нашла дом быстро — деревянный, с неровной, обшарпанной верандой. Кира ждала на крыльце. Худая, волосы коротко подстрижены, в легкой курточке, наброшенной на плечи.
Она курила. При виде Алисы — не улыбнулась.
— Вы та самая следователь?
— Да. Алиса Воронцова. Спасибо, что согласились поговорить.
— Я не для неё это делаю. Я — для той, которой была. Чтобы она не умерла.
Они зашли внутрь. Комната — тёплая, стены в коврах. Кира сняла куртку села на табурет, на ключице татуировка: полукруг с точкой, Алиса — рядом, с блокнотом на коленях.
— Я была на встречах Евы два месяца. Тогда она называлась иначе — «Голос покоя». Те же лица, те же речи. Вначале — тепло. Почти родство.
Ты приходишь, и впервые тебе никто не говорит: «будь сильной». Только: «будь честной».
Она говорила: «Ты не обязана быть дочерью. Женщиной. Работницей. Ты можешь быть ничем. Просто паузой между голосами».
— Что произошло потом?
— Постепенно начинаешь чувствовать, что твои мысли — не совсем твои. Ты хочешь спать больше. Ты перестаёшь звонить близким. Еда — не нужна. В теле — легкость, но не здоровая. Пустая.
Она называла это: «предрасположение к выходу».
Когда ты — уже почти не здесь.
— У тебя были попытки?..
Кира замерла. Пальцы дрогнули.
— Я стояла на мосту. На холодном бетоне. Только ветер и вода. И внутри — её голос. «Ты уже больше, чем тело. Просто шаг — и всё закончится мягко».
— Почему ты не шагнула?
— Потому что собака тявкнула где-то снизу. Глупо, да? Я услышала лай — и подумала: «Это слишком по-настоящему».
Я позвонила отцу. Просто разрыдалась. Потом — клиника. Потом — отъезд.
— Ты подавала заявление?
— А кто бы поверил? Нет секты. Нет денег. Нет шантажа. Есть только влияние. И девушка, стоящая на мосту — добровольно.
— Ты бы пошла в суд, если соберётся дело?
Кира посмотрела на неё серьёзно.
— Если ты сумеешь доказать, что её слова — оружие, тогда да. Я скажу всё.
На обратной дороге Алиса позвонила Куликову.
— Нам нужен ордер на доступ к финансовым движениям Евы включая аренду, связи. А также к её группе в интернете. Это не просто группа. Это структура.
— Думаешь, дойдёт до статьи?
— Если найду ещё хотя бы одну смерть с аналогией — точно. Это системная обработка, доведение до саморазрушения под видом помощи.
— Осторожно, Алиса. Она тебя тоже изучает. Ты ей интересна.
— Я знаю. Я это чувствую.
На следующий день Алисе на почту пришло сообщение.
Отправитель: Eva_dot@protonmail.com
Тема: Выбор точки касания
«Ты не моя врагиня. Ты — просто зеркало, которое боится разбиться.
Но, если ты хочешь говорить — говори.
Я не прячусь. Я рядом.
Мы можем быть на одной стороне.
Все мы просто носим разные маски в один и тот же момент.
Увидимся?»
Глава VI. Звено в цепи
На улице сыпал мелкий дождь. Утро было нервным — телефон Алисы гудел каждые пять минут.
Очередное самоубийство.
Девушка. 23 года. Сбросилась с балкона восьмого этажа.
Без предсмертной записки. Без свидетелей.
Соседи говорят: была тиха, но "жизнелюбивая". Снимала квартиру одна.
Алиса, уже привычно, поднялась к Куликову.
— Всё один в один. Нет следов борьбы. Нет прямого давления. Но главное — неделю назад её видели на встрече «Касания».
Майор щёлкнул ручкой, молча.
— Вот это уже не совпадение. Ты фамилию Евы пробивала?
— Лазарева. Сменена в 2019 году. До этого — след в деле по духовной практике с признаками психологического доминирования.
Решение суда: освобождена от ответственности. Но вывод суда: влияние было.
Сейчас — всё через «мягкие методы». Но результат — тела. Чистые, официальные.
Он тяжело выдохнул.
— Ладно. Подключай Игнатьева. Он умеет вытаскивать по расписаниям и аренде. Пусть копнёт по платежам центра. Всё должно быть где-то в транзакциях.
А ты — доставай контакты родителей последней.
Если будет связь с группой — это официальный повод.
В отделе Алиса столкнулась с Игнатьевым у кулера. Он — типичный «душный в хорошем смысле»: чуть старше, всегда в галстуке, обожает следственные процедуры.
— Игнат, ты свободен на один выезд?
— По «твоей новой подруге»? Слышал. Дурно пахнет. Подозрительно гладко.
— Вот именно. У неё всё на словах. Никаких приказов. Только «предложение отпустить».
Ты копнёшь аренду по «Касанию»?
— Уже начал. Одно ИП оформлено через прокладку. Аренда зала идёт через лицо с фамилией Пахомов. Он же получает донаты. По 500–1000 с каждого участника.
— Она брала деньги?
— Формально — нет. Но Пахомов — её гражданский муж. Сидел за мошенничество.
Алиса стиснула зубы.
— Вот и связь. Теперь бы только официальный повод на сбор данных с мессенджера группы.
Игнатьев кивнул:
— Если последняя погибшая писала что-либо туда — будет что показать прокурору.
Позже вечером Алиса встретилась с матерью погибшей.
Женщина — крепкая, с глазами человека, которого уже не удивить. Но голос дрожал:
— Неделю назад дочка сказала: «Мам, я начала слушать одну женщину. Она говорит, что я могу быть никем. Что я не обязана никому ничего. Это так... облегчает».
— Она говорила, что хочет уйти?
— Нет. Только что чувствует себя свободной. Говорила — «я, кажется, растворяюсь».
— Растворяюсь?
— Да. Именно это слово. Как будто это хорошо.
Алиса записала: одно и то же выражение — уже в третьем деле.
Вернувшись в отдел, она уложила на доску связи:
Вероника Проскурина — студентка, самоубийство.
Анна Морозова — дизайнер, тот же сценарий.
Новая жертва — прямая связь с «Касанием».
Ева Лазарева (она же) — след от прежнего скандального дела.
А рядом — короткое аудио из чата:
«Если ты чувствуешь, что стала никем — поздравляю. Это значит, ты готова выйти из круга.»
Куликов зашёл вечером.
— Убедили. Завтра подписываю запрос на расширенный мониторинг группы. Если добудем переписку — пробьём через IT.
Ты молодец, Лиса. Но дальше осторожно. Такие, как она, чувствуют опасность заранее.
Алиса кивнула.
— Я уже записалась на личную встречу.
— Что?
— Под видом участницы. Она сама предложила.
Я пойду. С диктофоном. С прикрытием. Только так мы услышим её настоящую речь.
Куликов смотрел долго. Потом сказал:
— Ладно. Но шаг влево — и мы тебя вытаскиваем. Поняла?
Алиса молча кивнула.
Глава VII. Смотрящие в спину
День был мутным, с глухим небом и ветром, который нёс в себе холод и прошлогодние листья. Алиса шла по улице — неспешно, как учат в оперативной школе: не оглядываться, не петлять, но слышать всё.
Сзади — шаги. Ни быстрые, ни тяжёлые. Женские. Ровные.
Может — совпадение. Но уже третий поворот подряд — тот же ритм, та же дистанция.
На углу она свернула резко зашла в аптеку. Остановилась у витрины, краем глаза — глянула наружу.
Девушка в светлом пальто. Волосы собраны, лицо закрыто капюшоном.
Просто стояла перед окном.
Когда Алиса вышла — той уже не было.
В отделе она не сказала никому. Но вечером, дома, на пороге квартиры лежал лист бумаги.
Белый. Сложен пополам. Никаких адресов.
Внутри — фраза, написанная тонким, аккуратным почерком:
«Ты вошла в пространство, где люди снимают маски.
Осторожно: иногда они снимают и кожу.»
Никаких отпечатков. Бумага типовая. Чернила обычные, от шариковой ручки.
Она заперла дверь. Проверила окна. Потом включила диктофон и тихо произнесла:
— Значит, ты знаешь, кто я. Но я теперь тоже знаю, кто ты.
На следующий день, Алиса и Игнатьев вышли в слежку.
Цель — Пахомов, тот самый «финансовый канал» Евы.
Он выходил из спортзала, потом поехал на арендованной «Шкоде» к бизнес-центру.
Там встретился не с Евой, а с некой женщиной лет пятидесяти — строгой, деловой.
Передал ей конверт. Потом уехал.
— У нас тут, по ходу, не только идеология, — пробормотал Игнатьев. — Деньги не просто на чай.
Алиса заметила — у женщины был значок на лацкане.
Тот самый — металлический глаз.
Точно такой же стоял в комнате Вероники.
Не бренд. Не организация.
Знак. Для своих.
Тем же вечером, когда Алиса вошла в квартиру, свет уже горел.
Мать с братом были на даче. Никого не должно было быть в это время дома.
Она вынула пистолет. Медленно прошла по комнатам.
Никого.
Но на её кровати лежал... чёрный платок.
На нём — вышитый крестом полукруг с точкой.
Тот же символ, что у Киры. Тот же, что в постах группы «Касание».
Она внутри круга. Теперь — не наблюдатель, а фигура.
Глава VIII. Пауза между голосами
Кабинет был снят под видом консультации. Обычное помещение с диваном, столом, двумя чашками. Алиса пришла первой — без формы, без значка.
На ней — серая водолазка, джинсы, лёгкий платок. Волосы собраны. Взгляд — вычищен от эмоций.
Внутри был микрофон. Игнатьев ждал снаружи.
Сигнал — ключевое слово: «всё уже началось».
В 19:03 дверь открылась.
Ева вошла спокойно. В бежевом пальто, с мягкой улыбкой, без косметики.
— Алиса.
— Ева.
— Я рада, что ты решила не прятаться. Это — шаг.
— Это встреча. Не больше.
Ева села. Не напротив, а чуть сбоку — как психолог, работающий с травмой.
— Ты сильно устаёшь. Я вижу.
Ты носишь всех в себе. Даже тех, кто уже ушёл.
— Это моя работа.
— Нет. Это — твой выбор. И он разрушает.
Ты хочешь спасти тех, кто не просил об этом.
Ты думаешь, что каждый, кто уходит — жертва.
А я думаю, что каждый, кто уходит — решил сам.
— Вероника не решала.
— Она пришла ко мне пустая. Я не делала с ней ничего, кроме как слушала.
Она сказала: «Я больше не могу быть собой».
Я просто сказала: «Ты не обязана».
— И после этого — вышла в окно?
— После этого — почувствовала покой. Иногда покой — слишком велик для того, чтобы остаться.
Алиса посмотрела прямо в глаза.
— Ты ведь понимаешь, что манипулируешь. Не как гуру. Не как сектант.
А как опытный сценарист страха.
Ева не моргнула.
— А ты не манипулируешь, Алиса?
Ты приходишь, звонишь, надавливаешь.
Ты обещаешь спасение — за счёт контроля.
Я — предлагаю тишину.
— Ты — предлагаешь уход. Оформленный как личный выбор.
Молчание.
Ева вдруг подалась вперёд.
— Скажи честно.
Бывало, что ты приходила домой — и всё было тихо.
Так тихо, что ты думала: «А что, если завтра я просто не проснусь?»
Не из-за отчаяния. А потому что устала.
Алиса сжала кулаки под столом.
Микрофон зафиксировал тишину в 4,2 секунды.
— У всех бывают слабости.
Но я — не ты.
Я не продаю смерть как освобождение.
Ева откинулась на спинку стула.
— Жаль. Ты была бы хорошим проводником.
Алиса достала телефон, нажала кнопку отправки сигнала.
Сказала вслух:
— Всё уже началось.
Дверь открылась почти сразу. Игнатьев вошёл, за ним — двое из ОБЭП.
— Ева Лазарева, вы задерживаетесь по подозрению в доведении до самоубийства и нелегальной психотерапевтической практике.
Ева встала. Сложила руки. Усмехнулась:
— Я не довожу. Я просто даю разрешение.
— И оно убивает, — ответила Алиса.
Эпилог
Прошло три месяца.
Ева на свободе — под подпиской. Следствие идёт. Подключены юристы, психологи, эксперты по лингвистике. Доказать намерение — сложно.
Но группа «Касание» закрыта.
Финансовые потоки — арестованы.
Пахомов — под следствием.
Кира дала показания. Её слова — как нож в сердце системы.
Алиса сидит в трамвае, смотрит в окно. За стеклом — женщина. Молодая. Стоит на краю набережной, на гранитном парапете. Просто стоит.
Алиса выходит на следующей остановке. Возвращается. Женщины уже нету, она ушла.
Внутри ее — голос.
«Ты не обязана быть собой.
Ты — пауза между голосами.
Но, если ты выбрала остаться — не молчи.»
Алиса идёт по улице, уверенно.
Потому что она выбрала жить. И защищать тех, кто сомневается.