Холодный ноябрьский дождь стучал в стекло Bentley Артёма монотонным, наводящим тоску ритмом. Он устало провёл рукой по лицу, глядя на светящиеся фары, рассекающие темноту подъездной аллеи к особняку. Ещё один бесконечный день переговоров, ещё один вечер в пустом доме, где из звуков — лишь тиканье дизайнерских часов да отдалённый гул системы климат-контроля.
Машина плавно подкатила к чугунным воротам. Именно тогда, в свете фар, он её увидел. Фигура, прижавшаяся к кирпичной колонне ограды, пытаясь укрыться под узким карнизом от ледяной капели. Просто тёмное пятно. Бездомная.
Артём внутренне поморщился. Вызвать охрану, пусть разбираются — был первый, отработанный до автоматизма импульс. Но палец так и не опустился на кнопку домофона. Он смотрел, как женщина, кутаясь в промокший платок, безуспешно пыталась зажечь спрятанную от ветра сигарету. В её движениях была не просто усталость, а какая-то полная, безразличная ко всему опустошённость. Такая, какая бывает у людей, которым некуда и незачем идти.
Ворота бесшумно распахнулись. Bentley проехал внутрь, но через минуту Артём, не включив даже свет в гараже, вышел обратно на сырой гравий, накинув на плечи простое тёмное пальто, а не ту дорогую шинель, что обычно висела в прихожей.
— Эй, — его голос прозвучал резко в шуме дождя.
Женщина вздрогнула и подняла голову. На свету от фонаря увиделось не старое, но измождённое лицо, глубокие тени под глазами.
— Вы замёрзнете здесь насмерть. Идите.
— Мне некуда идти, — её голос был хриплым, но тихим, без интонации просьбы или жалобы.
— Я это понял. Поэтому предлагаю зайти, согреться и выпить чаю. Пока не кончится этот проклятый дождь.
В её глазах мелькнула мгновенная, животная настороженность. Она окинула взглядом его, дом за спиной, снова его.
— Боитесь, что ограблю? — спросила она, и в голосе послышалось что-то похожее на издёвку, но беззлобную.
— Я боюсь, что утром мне придётся давать объяснения полиции, обнаружившей тело у моих ворот, — отрезал Артём, поворачиваясь к дому. — Решайте быстрее, я мёрзну.
Он не оглядывался, но через несколько секунд услышал за собой осторожные шаги по гравию.
В просторной кухне с островом из итальянского мрамора стало как-то неловко. Артём молча поставил на плиту чайник, достал две чашки. Женщина стояла у порога, словно боялась ступить на светлый паркет. Вода стекала с её старого пальто и стоптанных сапог лужицами.
— Садитесь, — кивнул он к стулу. — Пальто можете снять.
Она медленно расстегнула пуговицы. Пальто было старым, но чистым. Под ним — простенькое платье и свитер, тоже вылинявшие, но не рваные. Она не была похожа на ту, кто годами живёт на улице. Скорее на тех, кто недавно сорвался с последней точки опоры.
— Мария Ивановна, — откликнулась она на немой вопрос. Села на край стула, положив на колени натруженные, но ухоженные руки.
— Артём.
Он поставил перед ней чашку и тарелку с бутербродами, которые наскоро сделал сам. Она не кинулась на еду, а сначала медленно выпила несколько глотков горячего чая, закрыв глаза, словно наслаждаясь простым теплом.
— Большой дом, — тихо сказала она, не глядя на него. — Один живёте?
— Да.
— Одиноко, наверное.
Эта фраза, произнесённая так просто и без всякой нажимы, задела его за живое. Он привык к вопросам о бизнесе, к восторженным взглядам, к лести. К сочувствию — нет.
— Привык, — сухо ответил он. — Вам куда надо? Есть родственники?
— Никуда не надо. И никого нет, — она отломила маленький кусочек хлеба. — Спасибо за чай. Утром уйду.
Артём промолчал, наблюдая за ней. Её взгляд блуждал по кухне, останавливаясь на деталях: на старинном буфете, который остался от прежних хозяев, на фотографии в серебряной рамке на полке. Там была его приёмная мать, Ольга Владимировна, на террасе этого же дома.
— Знакомое лицо? — спросил он.
Мария Ивановна вздрогнула и отвела глаза.
— Нет… Просто красивая женщина. Ваша мать?
— Да, — сказал Артём, чувствуя лёгкий укол. Он всегда говорил «да», никогда не уточняя.
Она кивнула и снова замолчала. Но когда чай был допит, а дождь за окном лишь усилился, Артём махнул рукой.
— Сегодня оставайтесь в гостевой. На втором этаже. Утром решим, что делать.
— Не стоит беспокойства…
— Это не беспокойство, это здравый смысл, — пресёк он. — Идите, я покажу.
Он повёл её по длинному, слабо освещённому коридору на второй этаж. Стены были украшены несколькими картинами в тяжёлых рамах — наследие отца, Петра Сергеевича, коллекционера средней руки.
И тут Мария Ивановна сделала странную вещь. Проходя мимо небольшого пейзажа в золочёной раме, она, почти не замедляя шага, провела пальцами по его резному краю. Лёгкий, привычный жест, будто проверяя, нет ли пыли. Артём замер. Он тысячи раз видел, как точно так же, идя по этому коридору, делала его мама. Её старая привычка.
— Вам знакомо это полотно? — резко спросил он, останавливаясь.
Мария обернулась, и в её глазах на миг вспыхнул неподдельный испуг.
— Нет… Просто красивая рама. Старая.
Она поспешила дальше. Артём молча указал ей на дверь гостевой комнаты, кивнул на прощанье и вернулся в свой кабинет.
Он сел в кресло, но не мог успокоиться. Этот жест. Эта сдержанная манера держаться, не свойственная людям с улицы. Её взгляд на фотографию. Всё складывалось в тревожную, неясную картинку. За окном лил дождь, смывая всё. А в его доме, в его идеально выстроенной, одинокой жизни, появилась трещина. Имя ей было Мария Ивановна.
Он не знал тогда, что эта трещина очень скоро разверзнется в пропасть, куда рухнет всё, что он считал правдой о себе, о своём отце и о своей семье.
Мария Ивановна осталась в особняке на неделю. Артём не предлагал этого напрямую, но и не напоминал об её уходе. Он объяснял себе это практическими соображениями: у неё был воспалённый бронхит, который она пыталась скрывать, а постоянный дождь и слякоть за окном не располагали к тому, чтобы выставлять человека на улицу. В глубине души он понимал, что это лишь удобные отговорки. Его мучило любопытство.
Женщина вела себя тихо, почти бесшовно вплетаясь в жизнь огромного дома. Она не пыталась ни с кем общаться — штат прислуги был минимален, только уборщица, приезжавшая три раза в неделю, и повар, появлявшийся по вызову. Мария сама готовила себе простую еду на той же кухне, всегда убирая за собой так, будто её и не было. Но Артём стал замечать странности.
Она слишком хорошо ориентировалась. Не задавая вопросов, она находила в буфете редкий чай, который любила его мать. Её взгляд часто задерживался на предметах, которые не должны были вызывать интереса у постороннего: на старом, слегка расшатанном подлокотнике дивана в зимнем саду, на небольшой трещинке в мраморе камина в гостиной. Однажды он застал её в холле, где она смотрела не на дорогие часы или картину, а на скромный подсвечник в виде совы, стоявший на полке с книгами. Она дотронулась до него кончиками пальцев и быстро отошла, заметив его.
Однако главное открытие ждало его в библиотеке.
Это была его любимая комната, наследство отца. Двухсветное помещение, заставленное дубовыми стеллажами до самого потолка, пахло старым переплётом, кожей и пылью. Пётр Сергеевич коллекционировал книги, но не как страстный библиофил, а как человек, стремящийся к респектабельности. Здесь было много роскошных, но нечитанных фолиантов. В дальнем углу, за массивным письменным столом, стояли несколько коробок из плотного картона. Артём знал, что в них — часть делового архива отца, документы, которые он так и не перебрал после смерти родителей, оттягивая этот момент.
Войдя в библиотеку в тот вечер, чтобы найти одну из книг по архитектуре, он замер на пороге.
Мария Ивановна стояла у открытой коробки. Она не рылась в ней, а держала в руках папку с пожелтевшими бумагами, и её лицо в тусклом свете настольной лампы было бледным и абсолютно отрешённым. В её позе читалось не любопытство, а глубокая, почти физическая боль.
Артём ощутил, как по спине пробежал холодок. Он тихо закрыл дверь, и щелчок защёлки заставил её вздрогнуть. Она резко обернулась, и папка выскользнула из её рук, рассыпав на пол листы с какими-то финансовыми отчётами конца девяностых.
Они несколько секунд молча смотрели друг на друга. Артём первым нарушил тишину, и его голос прозвучал непривычно жёстко, даже для него самого.
— Объясните.
Мария молча опустилась на колени и стала собирать бумаги. Её руки слегка дрожали.
— Я спрашиваю, что вы здесь делаете, Мария Ивановна? — он сделал шаг вперёд, но не стал помогать ей. — И как вы знаете, где в этом доме что лежит? Вы не просто так оказались у моих ворот. Кто вы?
Она аккуратно сложила листы обратно в папку, поднялась и поставила её на стол. Её взгляд избегал встречи с его глазами.
— Я искала… туалет. Заблудилась. Увидела коробки, подумала — может, старые вещи, можно что-то тёплое найти…
— Враньё, — холодно отрезал Артём. — Вы не «заблудились». Вы целенаправленно пришли сюда. Это не первый раз. Я видел, как вы смотрели на фотографии, трогали вещи. Вы что-то знаете об этом доме. Об этой семье. Говорите прямо.
Он видел, как её скулы напряглись. В её глазах, обычно потухших, вспыхнул неожиданный огонь — смесь страха, гнева и отчаяния.
— Что я могу знать о вашей семье, Артём Петрович? — она произнесла его отчество с горьким ударением. — Я бездомная старуха, которой вы из милости дали поесть. О чём мы можем говорить?
— Мы можем поговорить о том, почему вы дотронулись до рамы той картины в коридоре точно так же, как это делала моя мать. Можем поговорить о том, почему вы смотрите на этот подсвечник, — он резким жестом указал в сторону двери, — будто видели его в последний раз вчера. И сейчас мы точно поговорим о том, что вы искали в этих бумагах.
Мария Ивановна вздохнула. Этот вздох казался выходящим из самой глубины, содрогая всё её худое тело.
— Твоя мать… Ольга Владимировна… была добрым человеком. Настоящей леди. Она заслуживала лучшей участи.
— Не говорите о ней так, будто знали её, — прошипел Артём, в котором вдруг закипела беспричинная, яростная ревность. Его мать была святыней, тихим уголком тепла в холодном, расчётливом мире отца.
— А я и знала, — выдохнула она, и её глаза наконец встретились с его взглядом. В них стояли слёзы. — Знаю, что она боялась грозы. Знаю, что лечила бездомных кошек в саду. И знаю, что она каждый раз говорила тебе, маленькому, когда ты боялся засыпать, что статуя льва в зимнем саду охраняет сны хороших мальчиков. Так ведь?
Артём отшатнулся, будто получив пощёчину. В ушах зазвенело. Эти слова, этот детский, давно забытый секрет… Никто, абсолютно никто не мог этого знать. Няни менялись, отец никогда не интересовался такими мелочами.
— Кто… вы? — его голос сорвался на шёпот.
— Я знаю и твоего отца, Петра Сергеевича, — продолжила она, и её голос стал низким, ядовитым. — Знаю, каким волком в дорогом костюме он мог быть. Знаю, как он умел ломать жизни, выбрасывать людей, как отработанный материал, когда они становились неудобными. Он сломал не одну жизнь. Мою… и не только мою.
Она говорила с такой ненавистью, такой незаживающей болью, что Артёму стало физически нехорошо. Он хотел закричать, чтобы она замолчала, хотел защитить память отца — холодного, строгого, но давшего ему всё. Но слова застряли в горле.
— Вы… вы какая-то сумасшедшая, — с трудом выдавил он. — Вы что, хотите сказать, что вы… его любовница? Что вы претендуете на что-то? На деньги?
Горькая, кривая улыбка тронула её губы.
— Деньги? Нет, милый. Не на деньги. Мне от него нужно кое-что другое. Правду. Которая похоронена здесь, в этих коробках, вместе с его грязными секретами. И я её найду. Для себя. И для тебя.
— Для меня? Какое вам дело до меня?
— Большее, чем ты думаешь, — она покачала головой и медленно пошла к выходу. У двери она обернулась. — Ты не должен верить мне. Ты должен проверить сам. Сейчас это легко сделать, я слышала.
— Что проверить? — в голосе Артёма снова зазвучала сталь.
— Всё, — просто сказала Мария Ивановна и вышла, тихо закрыв за собой дверь.
Артём остался один в тишине библиотеки, нарушаемой только потрескиванием поленьев в камине. Его мир, такой прочный и предсказуемый, дал трещину. Слова «любовница», «сломанные жизни», этот взгляд, полный знания о его детстве…
Он опустился в кресло отца за массивным столом. Его руки сами потянулись к ноутбуку. Он открыл браузер и, почти не отдавая себе отчёта в действиях, вбил в поисковик запрос: «ДНК-тест на родство». Он кликнул по первой же ссылке — сайт крупной генетической лаборатории, предлагавшей анонимные наборы для забора материала на дому. Быстро заполнил форму заказа, не раздумывая. Его пальцы летали по клавиатуре.
«Проверь сам», — сказала она.
Он так и сделает. Он узнает, кто эта женщина и какое отношение она имеет к его семье. А потом он вышвырнет её из своего дома и из своей жизни вместе со всеми её тёмными намёками и призраками прошлого.
Он не знал тогда, что заказывая этот маленький, безобидный конверт с ватными палочками, он запускал часовой механизм, который вскоре взорвёт не только его прошлое, но и будущее.
Тишина, воцарившаяся после разговора в библиотеке, была тяжёлой и зыбкой. Артём и Мария Ивановна существовали в одном пространстве, но словно в параллельных реальностях. Он почти не выходил из кабинета, погрузившись в работу с удвоенной силой, пытаясь заглушить внутренний хаос. Она же, казалось, ещё больше замкнулась в себе, проводя время в отведённой ей комнате или тихо перемещаясь по первому этажу, как тень.
Ожидание набора для теста ДНК растягивалось, превращаясь в пытку. Каждый негромкий шорох за дверью, каждый скрип половицы заставлял Артёма вздрагивать. Он ловил себя на том, что украдкой наблюдает за ней: как она аккуратно заправляет постель, как подолгу смотрит в окно на залитый дождём сад, как её пальцы снова и снова, почти машинально, поправляют складки на скатерти. В этих простых движениях была какая-то глубокая, непреложная привычка к порядку, совершенно чуждая образу уличной бродяжки.
На пятый день погода наконец сжалилась. Дождь прекратился, небо прояснилось, залив бледным ноябрьским солнцем промокшую землю. Артём решил пройтись по территории, чтобы проветрить голову. Возвращаясь к дому, он увидел Марию, сидящую на каменной скамье у фонтана, который уже не работал. Она сидела очень прямо, повернув лицо к слабому теплу, и в её профиле, освещённом солнцем, на мгновение проступило что-то гордое и печальное, словно памятник былой красоте и былой боли.
Он уже хотел свернуть, чтобы не нарушать её уединение, но в этот момент по аллее с громким рёвом подкатил ярко-красный Porsche Cayenne. Артём нахмурился. Он узнал эту машину. За ней, чуть отставая, следовал чёрный Mercedes представительского класса.
Ворота, которые он оставил открытыми после прогулки, позволили автомобилям беспрепятственно въехать и с шинами, хрустящими по гравию, подкатить к парадному входу. Из Porsche выпрыгнул молодой человек в ультрамодной куртке, щурясь от света. Это был двоюродный брат Артёма, Кирилл. Из Mercedes с подчёркнутой важностью вышли его родители — тётя Ирина, сестра покойного Петра Сергеевича, и её супруг, дядя Геннадий.
Артём почувствовал, как у него сжалось в груди. Неприятный визит. Они всегда появлялись неожиданно, всегда с видом хозяев, проверяющих, всё ли в порядке в их «фамильном гнезде».
— Артёмчик, вот ты где! — звонким голосом, слышным через весь двор, возвестила тётя Ирина, направляясь к нему широкими, уверенными шагами. Она была женщиной дородной, одетой в дорогой, но слишком броский костюм, и её лицо, ещё сохранившее следы былой привлекательности, сейчас светилось сладкой, фальшивой улыбкой. — А мы уже забеспокоились! Не отвечаешь на звонки, машины в гараже не видно, думали, в отъезде!
— Я здесь, — сухо ответил Артём, не делая шага навстречу. — И телефон у меня был на беззвучном. Что случилось?
— Что случилось, что случилось… — закатила глаза тётя Ирина, уже подойдя вплотную. — Родственники навестить не могут? Соскучились! Да и нужно обсудить кое-какие вопросы по доле в том новом проекте. Геннадий, скажи ему.
Дядя Геннадий, молчаливый и грузный, лишь кивнул, пожимая Артёму руку с привычной, деловой силой. Кирилл ограничился небрежным поднятием подбородка, его взгляд уже блуждал по окнам особняка.
— Пойдём внутрь, сынок, на холоде чего толковать, — с мнимой заботливостью взяла Артёма под локоть тётя Ирина и повела к дому. Её цепкий взгляд скользнул по скамье у фонтана, где сидела Мария. Лицо тёти Ирины на мгновение потеряло выражение, затем на нём появилось преувеличенное недоумение. — А это… кто? Садовник новый? Что-то вид у него, прости господи, не очень…
Мария Ивановна, услышав шаги и голоса, медленно повернула голову. Увидев группу людей, она неспешно поднялась. В её позе не было ни страха, ни подобострастия, лишь настороженное спокойствие.
— Это гость, — чётко сказал Артём, высвобождая руку. — Мария Ивановна.
— Гость? — тон тёти Ирины стал пронзительным. Она окинула Марию с ног до головы оценивающим, уничижительным взглядом, задержавшись на её скромном, старом платье. — Странный какой-то гость. Из благотворительного приюта, что ли?
Артём почувствовал, как по его спине пробежала волна гнева.
— Она остаётся здесь, пока не поправится. Это моё дело.
— Твоё дело? — тётя Ирина фыркнула и, не обращая больше на Марию внимания, как на неодушевлённый предмет, направилась к входной двери. — Ну-ну, посмотрим. В доме пахнуть будет милостыней.
Кирилл, проходя мимо, криво усмехнулся. Дядя Геннадий промолчал, но его взгляд на Марию был тяжёлым и неодобрительным.
Войдя в просторную гостиную, тётя Ирина, как и всегда, сделала круг почета, бегло проверяя, на месте ли дорогие безделушки, не появилось ли пыли на полированных поверхностях. Она опустилась в самое большое кожаное кресло, принадлежавшее при жизни Петру Сергеевичу, демонстрируя своё положение.
— Так, Артём, — начала она, сразу переходя к делу, вся слащавость исчезла без следа. — По проекту «Северный луч»: наши юристы посмотрели твои правки. Никак не могут согласиться. Доля голоса у нашей семьи должна быть на пять процентов выше. Мы же родня, мы должны контролировать.
— Контролировать что? — холодно спросил Артём, оставаясь стоять. — Техническую сторону, в которой ты и Геннадий не разбираетесь? Финансы, которые ты всегда предпочитала только потреблять? Решение принято. Моё — окончательное.
В воздухе запахло конфликтом. Дядя Геннадий нахмурился. Кирилл лениво разглядывал картину на стене.
— Какой ты резкий стал, племянник, — ядовито протянула тётя Ирина. — Папино наследство вскружило голову? Забыл, кто тебе помогал устраиваться в жизни после их смерти? Кто, как не семья?
— Я помню, кто пытался оспорить завещание в свою пользу в первые же месяцы, — отрезал Артём.
В этот момент в гостиную тихо вошла Мария Ивановна. Она, видимо, направлялась на кухню через холл, но тётя Ирина тут же перевела на неё стрелки своего раздражения.
— А, «гостья» наша! Иди, иди, милая, не стесняйся, — её голос зазвенел фальшивой игривостью, которая была страшнее прямой грубости. — Осваиваешься, я смотрю. Уже как дома себя чувствуешь? Мечта многих — попасть в такой особнячок. Хоть на время.
Мария остановилась, её лицо стало каменным.
— Я никому не мешаю, — тихо, но чётко сказала она.
— Мешаешь, милочка! Мешаешь! — тётя Ирина внезапно всплеснула руками, притворная игривость исчезла, уступив место неприкрытой злобе. — Ты мешаешь своим видом, своим присутствием! Что это вообще такое, Артём? Ты с ума сошёл? Пускать в дом первое попавшееся отребье с улицы! У тебя ценные вещи, коллекции! Она же всё, что плохо лежит, прихватит и сбежит!
— Она ничего не возьмёт, — сквозь зубы произнёс Артём, чувствуя, как красные пятна гнева заливают его шею.
— Ах, не возьмёт? Откуда такая уверенность? Ты её давно знаешь? Ты справки о ней наводил? — тётя Ирина говорила громко, с пафосом, обращаясь уже не только к Артёму, но и к своему мужу и сыну, как к публике. — Это же элементарная техника безопасности! Или ты настолько наивен, что веришь в чистую благотворительность? Да она мошенница! Опытная! Такие сначала вызывают жалость, а потом опустошают счета!
— Замолчи, — голос Артёма прогремел, неожиданно громкий, заставив даже дядю Геннадия поднять брови.
— Я замолчу, когда ты выгонишь эту… эту бомжиху за порог и продезинфицируешь всё, к чему она прикасалась! — закричала в ответ тётя Ирина, вскакивая с кресла. — Или я сама вызову полицию! Пусть разбираются, кто она такая и что ей здесь нужно! Может, у неё за душой не только грязь, но и криминал!
— Вызови. Попробуй, — Артём сделал шаг вперёд, и его осанка, обычно сдержанная, вдруг стала угрожающей. В его глазах вспыхнул тот же холодный стальной огонь, который бывал в глазах его отца во время жёстких переговоров. — И первое, что я сделаю, — попрошу их проверить происхождение тех средств, на которые вы купили свою последнюю яхту, Геннадий Иванович. И проведённые тендеры на поставки для вашего завода в 2014-м. Думаете, папа ничего не знал и не оставил мне информацию? Думаете, я ею не пользуюсь?
В комнате повисла гробовая тишина. Лицо дяди Геннадия стало землистым. Кирилл перестал ухмыляться. Тётя Ирина, побелев, отступила на шаг, словно наткнулась на невидимую стену. Она видела в племяннике лишь мальчика, управляющего наследством, и забыла, чьи гены в нём течёт.
Именно этот шок, это чувство внезапной уязвимости и вырвало у неё слова, которые она никогда не должна была произносить вслух. Её взгляд, полный ненависти и страха, переметнулся с Артёма на молчаливую, бледную Марию.
— Хорошо… Хорошо, защищай её! — зашипела она, трясясь от ярости. — Защищай первую попавшуюся проходимку! История повторяется! Твой отеть, царство ему небесное, тоже был слишком мягок с одной такой… авантюристкой! И чем это кончилось? Скандалом, позором и большими деньгами, чтобы замять дело! Или ты забыл, чем закончилась для Петра история с той… Марьей Семёновой?!
Последнее имя она выкрикнула, почти захлёбываясь.
И тут произошло нечто, от чего кровь застыла в жилах даже у Артёма.
Мария Ивановна, стоявшая как изваяние, вдруг пошатнулась. Она схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть. Весь цвет, и без того нездоровый, сбежал с её лица, оставив мертвенную, восковую бледность. Её глаза, широко раскрывшись, уставились на тётю Ирину с таким шоком, такой бездонной болью и ужасом, что это было страшно видеть. Из её сжатых губ вырвался не звук, а некое хриплое, безвоздушное подобие стона.
Все замерли. Артём смотрел то на тётю, вытаращившую глаза от собственной оплошности, то на Марию, которая, казалось, вот-вот рассыплется в прах. В воздухе висело имя, которое всё объясняло и одновременно ничего не объясняло.
Марья Семёнова.
— Вон, — хрипло произнёс Артём, не отрывая взгляда от Марии. — Все. Вон из моего дома. Сейчас.
— Артём, я… — попыталась что-то сказать тётя Ирина, но её голос дрожал.
— ВОН! — рёв Артёма заставил задрожать хрустальные подвески люстры.
Не говоря больше ни слова, семья в спешке покинула гостиную. Вскоре снаружи донёсся рёв двигателей и визг шин по гравию.
Артём не обращал на это внимания. Он смотрел на Марию. Она медленно, очень медленно опустила руку с косяка. Слёз не было. Была лишь абсолютная, всепоглощающая пустота в глазах, в которую ушла вся её боль, весь её ужас.
— Вы… — с трудом начал Артём. — Вы — Марья Семёнова?
Она медленно покачала головой, движение далось ей с огромным трудом.
— Нет, — её голос был беззвучным шёпотом, который он едва разобрал по губам. — Нет. Марья Семёнова… умерла. Очень давно.
И, не сказав больше ни слова, она так же медленно, как автомат, развернулась и пошла в сторону своей комнаты, оставив Артёма одного среди внезапно оглушительной тишины, где эхом висело только что произнесённое имя и воспоминание о мёртвенном взгляде женщины, которая сказала, что знала его мать.
Набор для теста ДНК пришёл на следующий день после скандального визита. Маленький неприметный конверт из курьерской службы лежал на серебряном подносе для почты, словно обычная деловая корреспонденция. Артём взял его и долго смотрел на аккуратный пакетик внутри с ватными палочками и пробирками. Вся эта процедура внезапно показалась ему глупой, унизительной и абсолютно ненужной. Какая разница, кто эта женщина? Ему было достаточно её реакции на имя «Марья Семёнова». Но любопытство, смешанное с нарастающим чувством опасности, оказалось сильнее. Он должен был знать.
Процедура забора материала прошла в гнетущем молчании. Он протянул Марии Ивановне один из наборов, не глядя ей в глаза. Она взяла его без возражений, с тем же пустым, отрешённым выражением лица, которое появилось у неё после слов тёти Ирины. Они разошлись по своим комнатам, чтобы провести мазки, а затем Артём отправил оба конверта обратно в лабораторию. Ожидание растянулось на несколько дней, заполненных тяжёлым, невысказанным напряжением.
Когда на электронную почту пришло уведомление о готовности результатов, Артём несколько часов не решался открыть письмо. Он сидел в кабинете, уставившись в экран, и ловил себя на мысли, что боится. Боится не столько правды, сколько её последствий. Наконец, сделав глубокий вдох, он кликнул на ссылку и ввёл код доступа.
На экране появился сухой, официальный документ. Заголовок: «Заключение о проведении генетической экспертизы». Он пробежал глазами по техническим терминам и параметрам, сердце бешено колотилось. И затем нашёл главную строчку: «По предоставленным образцам биологического материала генетическое родство не обнаружено. Вероятность родственных связей (бабушка/внук, тётя/племянник и т.п.) — менее 0,01%».
Он перечитал фразу раз, другой, третий. Не обнаружено. Никакого родства.
Первой реакцией было острое, почти физическое разочарование. Затем — волна стыда за это разочарование. Потом накатило недоумение. Зачем тогда все эти намёки, знания, эта странная, глубоко личная боль? Кто она, если не родственница?
И наконец, пришло холодное, рациональное понимание. Если она не его родственница по крови, то её история, её знание о семье — это не семейная тайна. Это что-то другое. Что-то, возможно, более тёмное и опасное. Имя «Марья Семёнова» висело в воздухе, как ядовитый запах.
Артём вышел из кабинета. Он нашёл Марию Ивановну в зимнем саду. Она сидела на том же месте, где сидела в день приезда родни, и смотрела на спящего каменного льва.
— Результаты пришли, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах от неё. — Мы не родственники.
Она медленно повернула к нему голову. В её глазах не было ни удивления, ни разочарования. Лишь глубокая, неизбывная усталость.
— Я и не утверждала, что мы родственники, Артём Петрович.
— Но вы вели себя так, будто имеете на меня какие-то права! Знаете то, что не могут знать посторонние!
— Знание и кровь — не одно и то же, — тихо ответила она. — Я знала твою мать. Я знала… ту женщину. Марью. Этого достаточно, чтобы иметь право на правду.
— Какую правду? — его голос сорвался. — Хватит играть в загадки! Кто такая Марья Семёнова? Вы сказали, что она умерла. Как она связана с моим отцом? И кто вы на самом деле?
Мария Ивановна смотрела на него долгим, пронзительным взглядом, словно решая, можно ли ему доверить последнее, что у неё оставалось.
— Я — её сестра, — наконец выдохнула она. — Единственная сестра. Меня зовут Анна. Анна Семёнова. А Марья… моя младшая сестра Маша… её больше нет. И твой отец, Пётр Сергеевич, знал почему.
Артём почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он опустился на противоположную каменную скамью.
— Расскажите. Всё. С начала.
Но Анна Семёнова лишь покачала головой.
— Моих слов тебе недостаточно. Ты не поверишь старой женщине. Ты мужчина дела, как и он. Тебе нужны документы, доказательства, факты. Ищи их сам. Начни с того, что проще всего проверить. Со смерти.
— Что это значит?
— Узнай, как, когда и где умерла Марья Семёнова. Официально. Потом мы поговорим.
Она встала и, не оглядываясь, ушла вглубь дома, оставив его наедине с новым, ещё более страшным указанием.
«Узнай, как, когда и где умерла Марья Семёнова».
Артём вернулся в кабинет. Его руки уже сами тянулись к клавиатуре. Официальные запросы в ЗАГС могли занять недели, а то и месяцы, и привлекут ненужное внимание. Нужен был другой путь. Он вспомнил одного из старых адвокатов, входивших в пул юристов его отца, — Михаила Львовича, человека гибкой морали и широких возможностей. Они не общались годами, но Артём знал, что тому всё ещё были должны.
Звонок был коротким. Артём, не вдаваясь в детали, попросил найти информацию. Михаил Львович, после многозначительной паузы, назвал сумму и срок — два дня. Артём согласился, не торгуясь.
Ожидание на этот раз было иным. Оно наполнилось не тревогой, а мрачной решимостью. Он почти не спал, перебирая в голове обрывки воспоминаний об отце. Суровый, всегда занятой, не терпящий сантиментов. Человек, построивший империю на обломках лихих девяностых. Разве такой человек не мог спрятать один, даже очень тёмный секрет? Разве он не мог… устранить помеху?
На третий день вечером на его личный, нигде не зарегистрированный номер пришло сообщение: «Завтра, 14:00, кафе «Вернисаж» на Арбате. Столик у окна. Человек будет с газетой «Коммерсант». Всё, что у него есть, за ваши деньги».
Артём пришёл раньше. Кафе было полупустым. Ровно в два он увидел немолодого, невзрачного человека в очках, который сидел у окна с развёрнутой газетой. Артём подошёл и сел напротив.
— Вы к Михаилу Львовичу? — тихо спросил мужчина, не опуская газету.
— Да.
— Деньги?
Артём положил на стол под салфетку толстый конверт. Мужчина быстрым движением забрал его, одновременно сунув Артёму под край салфетки другой, тонкий, потрёпанный.
— Это копия. Оригиналов не сохранилось или они уничтожены. Там только один документ, но он показательный. Больше по этому поводу не обращайтесь.
И, не допивая кофе, мужчина встал и быстро вышел из кафе.
Сердце Артёма бешено колотилось. Он оставил на столе деньги за несуществующий заказ, зажал конверт в руке и вышел на улицу. Только сев в свою машину, припаркованную в переулке, он включил свет и с дрожащими пальцами разорвал конверт.
Внутри лежал один лист бумаги, явно отксерокопированный с ещё более старой копии. Качество было ужасным, текст местами расплывчатым, печати — тёмными пятнами. Но прочитать можно было.
«СВИДЕТЕЛЬСТВО О СМЕРТИ №...
Фамилия, имя, отчество: Семёнова Марья Викторовна.
Дата смерти: 15 ноября 1995 года.
Место смерти: Городская клиническая больница №...
Причина смерти: Послеродовое кровотечение. Осложнения.
Место регистрации смерти: Отдел ЗАГС...
Графа «Дети»: Пусто.»
Внизу стояла дата регистрации — 17 ноября 1995 года.
Артём не сразу понял, что его так поразило. Он перечитал дату смерти. 15 ноября 1995 года. Затем его взгляд упал на дату в углу экрана телефона, где он перед выездом смотвал погоду. Там было написано: 15 ноября.
Сегодня было 15 ноября. Ровно двадцать восемь лет со дня смерти Марьи Семёновой.
Ледяная волна прокатилась по его телу. Это было слишком жуткое совпадение. И тогда его мозг, тренированный на работе с цифрами и деталями, выделил другую нестыковку. Он посмотрел на графу «Дети». Пусто. Но если она умерла от послеродового кровотечения… где же ребёнок? Новорождённый, ради которого она, вероятно, и поступила в больницу?
Его тут же осенило. Он достал телефон, нашёл в архивах давно не открывавшийся файл. Это было отсканированное свидетельство о его собственном рождении, которое он когда-то загружал для оформления загранпаспорта. Он открыл его.
«СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ №...
Фамилия, имя, отчество: ...
Дата рождения: 15 ноября 1995 года.
Место рождения: Частный медицинский центр «Эдем».
Мать: ...
Отец: ...»
Одна и та же дата. 15 ноября 1995 года.
Он родился в один день с тем, как некая Марья Семёнова умерла при родах в городской больнице.
Частный медицинский центр «Эдем»… Этот центр когда-то принадлежал партнёру его отца. Он слышал эту историю. Отец вложился в него в середине девяностых.
В голове у Артёма всё завертелось с невыносимой скоростью. Отрывочные фразы Анны: «Твой отец знал почему». Взгляд тёти Ирины, полный страха и ненависти. Две даты, сошедшиеся в одну точку. Пустая графа «дети» в свидетельстве о смерти. И графа «мать» в его собственном свидетельстве — женщина, которую он любил, но которая, как он всегда чувствовал, глядела на него с какой-то неизбывной, тихой печалью.
Он запустил двигатель и нажал на газ. Машина рванула с места. Ему нужно было домой. Он должен был посмотреть в глаза Анне Семёновой и потребовать ответов. Всех ответов. Теперь он знал, что вопросы были не паранойей. Они были ключом от двери, за которой скрывалась вся его жизнь — красивая, прочная и, возможно, целиком построенная на лжи.
Он ворвался в дом, не обращая внимания на гулкое эхо своих шагов в пустом холле. В руке он по-прежнему сжимал тот листок с копией свидетельства о смерти, и бумага стала влажной и мякой от его ладони.
— Анна! — его голос прозвучал резко и громко, разносясь по тишине. — Анна Семёнова!
Он не стал искать её, а направился прямиком в зимний сад. Интуиция подсказывала ему, что она будет там. И он не ошибся. Она стояла у большого окна, за которым уже сгущались ранние ноябрьские сумерки, и смотрела в сад. Она, казалось, ждала его. В её позе была не просто готовность, а какая-то трагическая обречённость, будто она знала, что момент истины настал.
Артём молча подошёл к ней и положил смятый листок на стеклянный столик перед диваном. Он не садился.
— 15 ноября 1995 года, — выдохнул он, и его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Она умерла, рожая. В этот же день родился я. В частном центре «Эдем», которым владел партнёр моего отца. В графе «дети» у неё — пусто. У меня в графе «мать» — Ольга Владимировна, которая не могла иметь детей. Объясните это. Объясните всё. Сейчас.
Анна медленно повернулась. Её лицо в сумеречном свете казалось высеченным из серого камня. Она посмотрела на листок, но не удивилась.
— Ты нашёл. Быстро. Я думала, тебе понадобится больше времени.
— Перестаньте уходить от ответов! — он ударил кулаком по стеклянной столешнице, и та звонко задрожала. — Кто был мой отец на самом деле? И кто моя мать?
Анна закрыла глаза на секунду, собираясь с силами. Когда она заговорила, её голос был ровным, монотонным, словно она читала давно заученный, страшный доклад.
— Твоим отцом был Пётр Сергеевич. Биологическим. В этом нет сомнений. Он и есть твой отец.
Артём почувствовал странное, иррациональное облегчение, смешанное с новой волной ужаса.
— А мать? — прошептал он.
— Твоей матерью была моя сестра. Марья. Маша.
Эти слова, наконец произнесённые вслух, повисли в воздухе тяжёлым, неумолимым приговором. Артём отшатнулся, как будто от удара.
— Нет… Это невозможно… — пробормотал он.
— Это не только возможно. Это правда, — продолжала Анна, и её монотонность стала ещё более леденящей. — Они познакомились, когда она, только окончив медучилище, устроилась сиделкой к твоему тяжело больному деду, отцу Петра Сергеевича. Она была молодой, наивной, очень красивой. А он — состоявшимся, влиятельным, харизматичным. Он очаровал её. Говорил, что его брак с Ольгой Владимировной — формальность, что они живут раздельно, что он скоро получит развод. Она поверила. Ей было двадцать два года.
Она сделала паузу, глотнув воздуха, словно ей не хватало дыхания.
— Когда она забеременела, он сначала обрадовался. Говорил, что это знак. Обещал всё устроить. Потом стал отдаляться. Говорил о проблемах с бизнесом, о давлении со стороны «первой» семьи, о том, что нужно подождать. А потом… потом он предложил «безопасный вариант». Родить в хорошем, частном заведении, где всё будет конфиденциально. Он устроил её в этот самый «Эдем». Это было в конце октября 1995-го.
Артём стоял, не в силах пошевелиться, слушая этот размеренный, кошмарный рассказ.
— 15 ноября начались схватки. Её повезли в «Эдем». А через несколько часов… ко мне на работу приехал незнакомый мужчина, представился юристом Петра Сергеевича. И сообщил, что во время родов… возникли непредвиденные осложнения. Что моя сестра… не выжила. А ребёнок… ребёнок, к сожалению, тоже был мёртв. Он передал мне конверт с деньгами. Очень большими по тем временам деньгами. «На компенсацию морального ущерба и расходы на похороны», — сказал он. А потом добавил, что Пётр Сергеевич глубоко сожалеет, но учитывая деликатный характер их отношений, он считает правильным не афишировать эту историю. Для репутации сестры. Для спокойствия семьи.
Глаза Анны оставались сухими, но в них горел холодный, неугасимый огонь.
— Я была в шоке. Я не могла поверить. Я требовала увидеть тело, документы. Мне сказали, что тело уже… подготовлено к отправке в морг, и доступ к нему невозможен. А через два дня мне выдали то самое свидетельство о смерти. И урну с прахом.
Она посмотрела прямо на Артёма.
— Я похоронила пустую урну на дальнем кладбище. Потому что интуиция, сестринское чувство, кричало мне, что всё это — ложь. Я начала рыть. Пыталась найти врачей, медсестёр из того центра. Но «Эдем» внезапно закрылся на «реконструкцию», а потом и вовсе сменил профиль. Персонал разъехался. Я потратила все эти деньги на частных сыщиков, на взятки. И через полгода один такой «специалист» нашёл для меня женщину. Бывшую санитарку. Она согласилась поговорить за очень большие деньги.
Артём застыл, предчувствуя самое страшное.
— Эта женщина рассказала, что роды в тот день действительно были. И ребёнок — здоровый, крепкий мальчик — родился. А вот с матерью… У неё действительно началось кровотечение. Но её не пытались спасти как следует. Её… «отпустили». Дали неправильную дозировку препаратов, замедлили с реакцией. Она сказала дословно: «Заказ был на ребёнка. Мать — лишнее звено. Её нужно было тихо устранить». А ребёнка через чёрный ход вынесли и куда-то увезли.
В комнате стало так тихо, что Артём слышал собственное сердцебиение в висках.
— Я не могла ничего доказать. Никаких документов, только слова этой санитарки, которая потом исчезла. Я пошла к Петру Сергеевичу. В этот самый дом. Я вломилась сюда, кричала, требовала вернуть мне сына сестры. Он принял меня в кабинете. Был холоден, как лёд. Сказал, что я страдаю от горя и выдумываю нелепые теории. Что если я не уймусь и продолжу позорить имя его семьи и память о моей «неуравновешенной» сестре, он обеспечит мне пожизненное пребывание в психиатрической лечебнице. И я увидела в его глазах, что он сделает это. Я испугалась. Я сбежала. И всё эти годы… все эти двадцать восемь лет я искала тебя. Знала, что он, наверное, отдал ребёнка Ольге. Она же не могла рожать. Это был идеальный вариант. Я следила за вашей семьёй издалека. Видела фотографии в светской хронике: Ольга Владимировна с маленьким сыном, потом с подростком, потом с тобой, уже взрослым. Я узнавала в тебе черты Маши. Особенно улыбку.
— Почему вы молчали все эти годы? — хрипло спросил Артём. Его разум отказывался принимать этот ужас, но каждая деталь, каждое совпадение складывались в чудовищную, безупречную мозаику.
— А что я могла сделать? Пойти в полицию с историей от санитарки, которая исчезла? Меня бы высмеяли. А Петр Сергеевич сделал бы со мной то, что обещал. Я ждала. Ждала, когда он умрёт. Ждала, когда ты вырастешь и станешь достаточно сильным, чтобы услышать правду и не сломаться. А потом… потом я стала старой, больной и нищей. Я потеряла всё, пытаясь найти тебя. И в конце концов у меня не осталось ничего, кроме этой правды. Я пришла сюда, к твоим воротам, потому что мне уже некуда было идти. Я думала, может быть, просто увижу тебя хоть раз. А ты… ты впустил меня.
Она наконец опустила глаза.
— Ольга Владимировна… она знала? — с трудом выдавил из себя Артём, вспоминая лицо своей приёмной матери, её доброту, её тихую печаль.
— Нет, — твёрдо сказала Анна. — Я в этом уверена. Она была хорошим человеком. Я думаю, он сказал ей, что это ребёнок от мимолётной связи, от которого мать отказалась. Или что это сирота из хорошей семьи. Она приняла тебя и любила, как родного. В этом не сомневайся.
Артём медленно опустился на диван. Вся его жизнь, всё его прошлое рассыпалось в прах и собиралось заново в совершенно новую, чудовищную форму. Он был не желанным наследником, а украденным ребёнком. Его рождение было оплачено смертью настоящей матери. Его отец был не просто строгим дельцом, а… убийцей? Соучастником убийства? Хладнокровным похитителем?
— Зачем… зачем ему это было нужно? — прошептал он. — У него были деньги, связи. Он мог усыновить любого ребёнка легально.
Анна горько усмехнулась.
— Гордыня. Он хотел именно своего, кровного наследника. Продолжателя династии. А связь с моей сестрой, простой медсестрой, была для него пятном. Пятном, которое нужно было стереть. Так он получил и сына, и избавился от «проблемы». Чисто, элегантно, по-бизнесовому.
Она подошла к нему и, после мгновения колебания, осторожно положила руку на его плечо. Это был первый неслучайный физический контакт между ними.
— Я не пришла за деньгами или местью, Артём. Мне уже ничего не нужно. Я пришла, чтобы сказать тебе: твоя мать, твоя настоящая мать, любила тебя уже тогда, когда носила под сердцем. Она мечтала о тебе. Она была светлым, добрым человеком. И ты не виноват ни в чём. Ты — её сын. И часть её живёт в тебе. Я хотела, чтобы ты это знал. И чтобы… чтобы у неё на могиле, наконец, появилось имя её сына.
Артём сидел, уставившись в пустоту. Внутри него бушевала буря из боли, гнева, отвращения и невыносимой жалости — к той девушке, Марье, которую он никогда не знал; к Анне, прожившей жизнь в тени этой трагедии; к Ольге Владимировне, воспитывавшей чужого ребёнка, даже не подозревая о цене, которую за него заплатили; и даже к самому себе, к тому мальчику, который рос в роскоши, не ведая, что его колыбель стоит на могиле.
Он поднял голову и посмотрел на Анну. Теперь он видел в её чертах не навязчивую странницу, а последнюю нить, связывающую его с правдой. С матерью.
— Что… что мне теперь делать? — спросил он, и в его голосе впервые зазвушала беспомощность, которую он не позволял себе с детства.
— Тебе решать, — тихо сказала Анна. — Ты можешь выгнать меня и попытаться забыть всё, что услышал. Жить дальше, как жил. Или… ты можешь потребовать ответов. Настоящих, юридических. Но будь готов. Твоя тётя не зря так отреагировала на это имя. Они что-то знают. Или догадываются. И если ты начнёшь копать, они станут твоими врагами. Они будут защищать «честь семьи», свою долю в наследстве и грязные секреты Петра Сергеевича. Это будет война.
Артём медленно покачал головой, и в его глазах, помутнённых от шока, стал проступать тот самый холодный, стальной огонёк, унаследованный от отца.
— Война, — повторил он. — Значит, война. У меня уже нет выбора. Я не могу это забыть.
Он посмотрел на свидетельство о смерти, лежащее на столе. На дату, которая была и днём его рождения, и днём смерти его матери.
— Мне нужно увидеть её могилу.
Прошло несколько дней. Артём существовал словно в тумане. Правда, которую обрушила на него Анна, не укладывалась в голове. Он мог часами сидеть в кабинете, уставившись в одну точку, прокручивая в памяти детали своего детства, ища в них подтверждения или опровержения кошмарной истории. Каждая шутка отца о его «упрямом характере, не от мамы», каждое задумчивое, слегка печальное молчание Ольги Владимировны, когда она его разглядывала, — всё это теперь обретало новый, зловещий смысл.
Анна держалась в стороне, давая ему время. Она занималась тихими домашними делами, и в её присутствии была теперь не настороженность, а какая-то новая, глубокая печаль. Правда была рассказана. Теперь бремя выбора лежало на нём.
Он понимал, что не может остаться в стороне. Незнание было бы предательством по отношению к той девушке, Марье, и к самой себе — к той части его души, которая всегда смутно чувствовала, что в его идеальной жизни что-то не так.
Однажды утром он вошёл на кухню, где Анна заваривала чай.
— Я хочу увидеть могилу, — сказал он просто, без предисловий.
Анна кивнула, как будто ждала этого.
— Хорошо. Она на Старо-Западном кладбище. Участок бедных захоронений. Уход за ним не оплачивался много лет. Всё может выглядеть… заброшенным.
— Это не имеет значения. Когда мы поедем?
— Сегодня, если ты готов.
Они поехали на его внедорожнике, в полной тишине. Артём не включал музыку. Слова казались лишними. За окном мелькали унылые ноябрьские пейзажи: голые деревья, серое небо, грязь на обочинах.
Старо-Западное кладбище находилось на окраине города. Это было огромное поле, разделённое на участки. Ухоженные, с мраморными памятниками аллеи ближе к центру постепенно сменялись скромными оградками, а потом и вовсе переходили в зону старых, почти забытых могил. Здесь не было асфальтированных дорожек, только утоптанные в грязи тропинки.
Анна шла уверенно, словно была здесь вчера. Она вела его вглубь, мимо покосившихся крестов, стёршихся надписей и холмиков, поросших жухлой бурой травой. Воздух пах сырой землёй, прелыми листьями и забвением.
— Вот здесь, — наконец остановилась она у небольшого участка, огороженного низкой, покрашенной когда-то в синий цвет металлической оградкой. Краска облупилась, оградка проржавела и покосилась. Внутри, на земляном холмике, стоял простой бетонный памятник в виде раскрытой книги. На «страницах» были выбиты буквы, но время и непогода сделали их почти нечитаемыми.
Артём медленно переступил через низкую оградку и подошёл вплотную. Он наклонился, стараясь разобрать надпись. С трудом можно было прочесть: «Семёнова Марья Викторовна. 1973 – 1995. Спи спокойно, любимая сестра и дочь».
Больше ничего. Ни «мать», ни упоминания о ребёнке. Только сестра и дочь. Забвение было почти полным.
Он стоял, смотря на этот унылый памятник, и ждал, что почувствует — бурю, слёзы, крик. Но внутри была лишь огромная, всепоглощающая пустота и тихая, холодная ярость. Ярость за эту несправедливость. За эту забытую в грязи и нищете могилу, в то время как он рос в мраморных залах и учился в лучших школах. Ярость на отца, который сделал это возможным. На систему, которая позволила ему это провернуть.
Анна стояла у оградки, её руки были крепко сцеплены перед собой.
— Прости, что так… бедно, — тихо сказала она. — У меня не было денег на что-то лучшее. А потом… не было сил и средств даже поддерживать порядок.
— Вам не за что извиняться, — глухо ответил Артём. Его голос прозвучал непривычно хрипло. — Это не ваша вина. Это наша с ним вина. Семьи. — Он обернулся к ней. — Она… она была похожа на меня?
На губах Анны дрогнуло подобие улыбки.
— Очень. Та же форма лица, разрез глаз. И улыбка… когда ты иногда улыбаешься не для деловых встреч, а по-настоящему, ты выходишь весь в неё. Она тоже так улыбалась. Лучиками вокруг глаз.
Артём снова посмотрел на памятник. Он пытался представить её лицо. Молодое, светлое, полное надежд. Не ту фотографию из больничного архива, которую он мысленно представлял, а живое лицо. Не получилось. Образ не складывался. Была только пустота и буквы на бетоне.
— Что нужно сделать, чтобы… чтобы установить истину? Официально? — спросил он, уже поворачиваясь, чтобы выйти с участка. Ему не хотелось здесь больше находиться. Этот вид, эта заброшенность давили на него, напоминая о страшном долге.
— Это сложно. Очень сложно, — сказала Анна, идя рядом с ним по тропинке обратно. — Прошло много времени. Документы, если они и были сфальсифицированы, то сделано это было на высоком уровне. Возможно, через знакомых в ЗАГСе, в больнице. Людей, которые уже либо умерли, либо не станут говорить. Нужно инициировать судебный процесс об установлении юридического факта — факта твоего родства с Марьей Семёновой. Для этого нужны веские доказательства. Показания свидетелей, косвенные улики, повторная генетическая экспертиза, но… для неё нужны останки. Эксгумация.
— Эксгумация? — Артём остановился.
— Да. Нужно будет поднять… прах. Для сравнения ДНК. Если там, конечно, что-то есть, — её голос дрогнула.
Артём сглотнул. Мысль о том, чтобы тревожить останки, была отвратительна. Но мысль о том, чтобы оставить всё как есть, была ещё отвратительнее.
— И что, этого будет достаточно? Чтобы доказать, что… что он организовал всё это?
— Нет, — покачала головой Анна. — Доказать причастность Петра Сергеевича к её смерти теперь практически невозможно. Слишком много времени прошло, свидетели исчезли. Но доказать, что ты её сын — можно. И это перевернёт всё с ног на голову. Твой юридический статус, права на наследство… всё окажется под вопросом. Родственники, которые сейчас считают тебя законным преемником Петра, могут попытаться оспорить твои права, если докажут, что ты не сын Ольги Владимировной. Для них ты сталей не кровным наследником, а… посторонним человеком, которого их брат подбросил в семью.
Артём холодно усмехнулся.
— Значит, мне нужно будет судиться не только за правду, но и за своё же наследство. С теми, кто считает себя семьёй.
— Именно так. И они не станут церемониться. Ты видел, как отреагировала твоя тётя. Они боятся этого скелета в шкафу. Они сделают всё, чтобы он там и остался.
Они дошли до машины. Артём сел за руль, но не завёл двигатель.
— У меня есть адвокаты. Лучшие. Но им нужны инструкции. И им нужно будет всё рассказать.
— Готов ли ты им довериться? — спросила Анна.
— Доверять придётся. Я не могу вести это один. — Он на мгновение задумался. — Сначала нужно собрать всё, что есть. Все документы, которые можно найти. Ваши показания, как официально оформленные свидетельские показания. Потом… потом нужно будет поговорить с тётей Ириной.
— Ты думаешь, она тебе что-то скажет?
— Нет, — холодно ответил Артём. — Но то, как она будет молчать или врать, тоже будет показательно. И, возможно, мне удастся чего-то добиться от её мужа или сына. У них нервы послабее.
Он завёл двигатель и тронулся с места, увозя их с кладбища, но понимая, что теперь эта могила, эта заброшенная точка на карте, будет всегда с ним. Она стала центром, вокруг которого теперь вращалась его жизнь.
Вечером того же дня он вызвал в особняк своего личного адвоката, Дмитрия Сорокина. Это был мужчина лет пятидесяти, осторожный, педантичный и абсолютно лояльный Артёму, так как получал за свою лояльность очень щедрое вознаграждение.
Артём изложил ему суть дела, опуская самые эмоциональные детали, говоря сухим языком фактов: обнаруженные несоответствия в датах, свидетельство о смерти Марьи Семёновой, показания её сестры Анны о возможной фальсификации и похищении ребёнка.
Дмитрий слушал, не перебивая, его лицо становилось всё более каменным. Когда Артём закончил, адвокат снял очки и долго протирал линзы.
— Артём Петрович, вы понимаете, во что вы себя втягиваете? Это не просто судебный процесс. Это война на уничтожение, если вы вынесете это на публику. Репутационная. Юридическая. Семейная.
— Я понимаю.
— Ваши родственники, особенно Ирина Викторовна и Геннадий Иванович, при первых же слухах начнут контратаку. Они могут попытаться признать вас… скажем так, не вполне дееспособным для управления таким сложным активом, находящимся под эмоциональным давлением. Могут инициировать проверки ваших сделок за последние годы. Это грязно, долго и дорого.
— У меня есть чем ответить, — холодно сказал Артём. — У отца были досье на всех. В том числе и на них. Я ими никогда не пользовался, но они существуют.
Адвокат кивнул, надевая очки.
— Это козырь. Но играть им нужно в самый последний момент. Пока что нам нужно действовать точечно и тихо. Первый шаг — официальный запрос в архив ЗАГСа о предоставлении всех документов, связанных с рождением Артёма Петровича и смертью Марьи Викторовны Семёновой. На основании выявленных противоречий. Одновременно — поиск любых свидетелей, которые могли работать в частном центре «Эдем» в 1995 году. И… мы должны быть готовы к ходатайству об эксгумации останков Семёновой для проведения генетической экспертизы. Без этого ключевого доказательства суд не установит факт родства.
— Сколько времени это займёт?
— Месяцы. Год. А может, и больше. И всё это время над вами будет висеть дамоклов меч скандала. Вы готовы к этому?
Артём посмотрел в окно, где в темноте угадывались очертания сада — владения его отца.
— У меня нет выбора, Дмитрий. Иначе я буду жить в доме, который стоит на костях. Или мне придётся сбежать от него. И то, и другое — не вариант.
Адвокат вздохнул, собрал свои бумаги.
— Хорошо. Я начинаю работу. Будьте готовы, что очень скоро ваша тётя снова даст о себе знать. Она уже что-то почуяла. После вашей последней встречи.
— Я жду её, — сказал Артём.
Он не ошибся. Через три дня, рано утром, на его телефон поступил звонок с неизвестного номера. Он ответил.
— Артём, это тётя Ира, — голос звучал неестественно мягко и слащаво. — Нам нужно встретиться. Семейно. Без лишних эмоций. Очень важный вопрос.
Артём не стал назначать встречу в особняке. Он выбрал нейтральную территорию — конференц-зал в одном из своих бизнес-центров в центре города. Безликое, стильное пространство из стекла и чёрного дерева, где решались многомиллионные сделки. Здесь он чувствовал себя на своей земле, здесь он был хозяином положения.
Он приехал заранее и ждал, стоя у панорамного окна с видом на промозглый город. Рядом с ним, у стола, сидела Анна. Она была одета в простое тёмное платье, которое он для неё приобрёл — ничего роскошного, но достойное и чистое. Она сидела очень прямо, сложив на коленях руки. Её лицо было спокойным, но в глазах читалась готовность к бою.
Первыми прибыли дядя Геннадий и Кирилл. Они вошли, не глядя на Анну, заняли места на противоположной стороне длинного стола. Геннадий был мрачен, Кирилл пытался сохранять развязную ухмылку, но нервно постукивал пальцами по крышке телефона.
Наконец, появилась тётя Ирина. Она вплыла в зал, как фрегат под всеми парусами, в новой норковой шубе, которую сняла и с размахом бросила на спинку стула. Её взгляд мгновенно оценил обстановку, задержался на Анне с едва заметным презрительным подёргиванием губ и уставился на Артёма.
— Ну вот, собрались, — начала она без предисловий, садясь во главе стола, будто это было её законное место. — Обсудим, как взрослые люди, то, что назрело.
— Я слушаю, — холодно сказал Артём, оставаясь у окна. Он не садился, демонстрируя, что это не переговоры, а выслушивание.
— Артём, дорогой, — голос Ирины стал маслянисто-убедительным. — Мы — семья. Единственное, что у нас есть в этом жестоком мире. Мы должны держаться вместе. А последние события… они грозят расколоть нас. Более того, они грозят уничтожить всё, что строил твой отец, наш брат, своими руками.
— Какие именно события? — спросил Артём.
— Не притворяйся! — выпалил Кирилл, но его отец одёргивающе положил ему на руку свою тяжёлую ладонь.
— Ты взял в дом, под одну крышу с собой, постороннюю женщину с очень сомнительным прошлым, — продолжила Ирина, делая ударение на слове «постороннюю». — Эта женщина, как мы понимаем, внушила тебе какие-то нелепые, болезненные фантазии о нашем общем прошлом. Она спекулирует на твоей памяти об отце, на твоих чувствах к матери. Это опасно.
— Чем именно опасны её слова? — Артём повернулся к ним лицом. — Если это всего лишь фантазии.
— Тем, что ты начал действовать, исходя из них! — вступил дядя Геннадий, его низкий бас прозвучал хмуро. — Нам известно, что твои юристы стали делать запросы. Поднимать архивы. Копать под фундамент нашей семьи. Это уже не фантазии, Артём. Это действия. Враждебные действия.
— Я выясняю обстоятельства своего происхождения. Это моё законное право.
— Твоё происхождение не подлежит сомнению! — голос Ирины снова взвился до пронзительных нот. — Ты сын Петра и Ольги! Всё остальное — бред сивой кобылы, который выдумала эта… авантюристка, чтобы урвать кусок от нашего пирога! Она видит богатого, впечатлительного молодого человека и пытается им манипулировать!
— Анна Ивановна ничего у меня не просила, — спокойно парировал Артём. — Ни копейки. В отличие от некоторых.
Это был прямой выпад. Ирина покраснела.
— Мы — семья! У нас общее дело! А она — кто? Бездомная попрошайка, которая нашла дурака!
— Ирина, достаточно, — сурово сказал Геннадий. Он смотрел на Артёма взглядом опытного игрока, который понял, что прежние козыри не работают. — Артём. Давай отбросим эмоции. Представь на минуту, что какая-то часть этой дикой истории правдива. Допустим. Что ты получишь в итоге? Ты опозоришь имя отца. Матери, которую ты, я знаю, любил. Ты бросишь тень на всех нас. Ты спровоцируешь бесконечные судебные тяжбы. Репутационный ущерб бизнесу будет колоссальным. Акции упадут. Партнёры откажутся от сделок. Ты хочешь разрушить империю, которую унаследовал, ради призрака из прошлого?
— Я хочу правды, — твёрдо сказал Артём. — А бизнес… он переживёт. Или нет. Это уже вопрос второстепенный.
В зале повисло тягостное молчание. Они поняли, что на материальные аргументы он не ведётся.
— Тогда пойми и нашу позицию, — медленно, отчеканивая каждое слово, заговорил Геннадий. — Мы не можем позволить тебе, в состоянии… скажем так, эмоциональной нестабильности, подвергать риску общее достояние. Ты находишься под чрезмерным влиянием. Твои решения перестают быть рациональными.
— Что это значит? — тихо спросил Артём.
— Это значит, — вступила Ирина, и в её глазах зажёгся холодный, почти торжествующий огонёк, — что если ты не одумаешься и не прекратишь это безумие, мы будем вынуждены обратиться в суд с ходатайством о проведении медицинской экспертизы. О признании тебя временно недееспособным принимать решения в отношении активов семейного холдинга. Для твоего же блага и блага компании.
Угроза, наконец, была высказана вслух. Открыто и цинично. Анна, сидевшая молча всё это время, вздрогнула и с ужасом посмотрела на Артёма.
Артём же не дрогнул. Он медленно прошёл к своему креслу на другом конце стола напротив Ирины и сел. Его движения были спокойны и полны леденящего достоинства.
— Признать меня недееспособным, — повторил он. — Интересный ход. А кто тогда будет управлять? Вы? Дядя Геннадий, который два года назад едва не обанкротил свой сталелитейный завод, и его пришлось спасать вливанием из моего фонда? Или кузен Кирилл, чей главный бизнес-проект за последние пять лет — это продажа криптовалюты по схеме Понци?
Кирилл вскочил.
— Ты о чём?!
— Сиди, — огрызнулся на него Геннадий, но сам побледнел.
— Или вы, тётя Ира? — Артём перевёл ледяной взгляд на неё. — Специалист по покупке яхт и жемчужных ожерелий за счёт дивидендов, в формировании которых вы никогда не участвовали.
— Как ты смеешь! — закричала Ирина.
— Я смею, потому что это факты, — перебил он её, и его голос набрал силу. — И у меня есть не только эти факты. У меня есть папки. Толстые папки, которые вёл отец. Он был мнительным человеком и любил всё документировать. Особенно — ошибки и слабости своих партнёров. И родственников. Там есть и про ваши незаконные схемы ухода от налогов, дядя. И про коррупционные связи при получении того государственного заказа. И про то, как вы, тётя, через подставные фирмы выводили деньги из семейных предприятий ещё при жизни отца. Он всё знал. И терпел. Потому что семья.
Артём сделал паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе. Лица его родственников стали масками ужаса и ярости.
— Я никогда не пользовался этим. Считал ниже достоинства. Но если вы начинаете войну… если вы угрожаете мне медицинской экспертизой, чтобы отобрать то, что я считал своим… то эти папки перестают быть архивом. Они становятся оружием. И я не постесняюсь им воспользоваться. Не для того, чтобы вас уничтожить. А для того, чтобы вы сидели тихо. Очень тихо. Пока я разбираюсь с прошлым.
— Это шантаж! Чёрный шантаж! — хрипло произнёс Геннадий.
— Нет, — покачал головой Артём. — Это правила игры, которые устанавливаете вы. Я лишь говорю, что готов в них играть. И у меня боеприпасов больше.
Ирина, трясясь от бессильной злобы, встала. Её лицо исказила гримаса ненависти.
— Ты уничтожаешь семью! Ты предаёшь память родителей!
— Семью уже уничтожил Пётр Сергеевич, когда решил, что людей можно покупать, ломать и выбрасывать, как мусор! — впервые за весь разговор голос Артёма сорвался, в нём прорвалась накопленная боль и гнев. — А вы были его сообщниками! Вы знали! Может, не все детали, но догадывались! И молчали, потому что вам было выгодно молчать! Вы все — часть этой лжи! И если для правды нужно сжечь этот фасад семьи дотла — я сожгу его. И построю что-то новое. Или ничего не построю. Но жить в этом гнилом доме иллюзий я больше не буду.
Он тоже поднялся. Теперь они стояли друг против друга через ширину стола — старая гвардия, державшаяся на секретах, и новый хозяин, решивший эти секреты обнародовать.
— У вас есть выбор, — сказал Артём тише. — Отойти в сторону. Не мешать. Сохранить свои доли, свои доходы. Или вступить в битву, в которой вы проиграете. Потому что вы боретесь за деньги. А я — за свою душу. И ставки у нас разные.
Он посмотрел на Анну и кивком показал к выходу. Она молча встала и пошла к двери.
— Подумайте, — бросил он напоследок, глядя на остолбеневших родственников. — Но думайте быстро. Мои юристы уже работают. И первым шагом будет официальный запрос об эксгумации.
Он вышел из зала, не оглядываясь. За его спиной воцарилась мёртвая тишина, которую через секунду разорвал сдавленный, яростный крик тёти Ирины и глухой удар кулака по столу.
В лифте Артём молчал. Руки его слегка дрожали от выброса адреналина. Анна осторожно коснулась его руки.
— Прости, что втянула тебя в это… в этот кошмар.
Он покачал головой, глядя на светящиеся цифры этажей.
— Не вы втянули. Я родился в него. Вы просто дали мне карту, чтобы из него выбраться. А теперь… теперь начинается самое сложное.
Лифт дошёл до подземного паркинга. Когда они вышли к машине, телефон Артёма завибрировал. Это был Сорокин, его адвокат.
— Артём Петрович, только что пришёл ответ из городского архива ЗАГС. По вашему рождению. Там… есть несоответствия в номерах бланков и подписях. Очень серьёзные. Этого уже достаточно для подачи первого заявления в суд. Жду вас в офисе, чтобы обсудить детали.
Артём закрыл глаза. Первая ласточка. Первое официальное подтверждение того, что ложь существует не только в словах Анны. Она зафиксирована на бумаге.
— Я в пути, — сказал он и отключился.
Война, о которой он говорил, только что перешла из стадии угроз в стадию официальных процедур. Не было пути назад. Была только дорога вперёд, сквозь суды, скандалы и, возможно, полное крушение мира, который он знал. Но впервые за много дней, садясь за руль, он чувствовал не тяжесть, а странное, горькое облегчение. Он больше не жертва тайны. Он стал её следователем. И преследователем.
Прошёл год. Длинный, изматывающий год судебных заседаний, экспертиз, утечек в прессу и грязных слухов. Артём выиграл несколько ключевых, но промежуточных битв. Суд удовлетворил ходатайство об эксгумации. Было страшно, мучительно страшно — и для него, и для Анны. Но это было необходимо. Генетическая экспертиза, проведённая по решению суда, дала окончательный результат: Артём Петрович является биологическим сыном Марьи Викторовны Семёновой. Это был неопровержимый факт, закреплённый судебным определением.
Это решение не сделало его автоматически наследником Петра Сергеевича — юридические тонкости были сложнее. Но оно полностью изменило его статус в глазах общества и, что важнее, в его собственных глазах. Он больше не был «сыном Ольги и Петра». Он был Артёмом, сыном Марьи.
История, подогреваемая умелыми «утечками» от его PR-команды, просочилась в СМИ. Получился скандал в духе светской хроники, но с трагическим подтекстом: «Тайна миллионера: украденное детство и могила без имени». Общественное мнение, которым он раньше пренебрегал, стало его невольным союзником. Образ жадных родственников, пытавшихся объявить его недееспособным, и история его настоящей матери, погибшей при загадочных обстоятельствах, вызывали волну сочувствия к нему и отвращения к его оппонентам.
Тётя Ирина, дядя Геннадий и Кирилл не сдавались, но их атаки стали хаотичными, отчаянными и потому менее опасными. Угроза обнародования компромата, который держал наготове Артём, висела над ними дамокловым мечом. Они вынуждены были перейти к обороне. Их репутация в определённых кругах была серьёзно подорвана. Артём, пользуясь моментом и давлением на партнёров, вынудил их пойти на сделку: он выкупил их доли в ключевых семейных предприятиях. Выкуп был проведён по цене, близкой к рыночной, но без традиционной для таких случаев премии за «семейный» статус актива. Фактически он заплатил им хорошие деньги, но навсегда вытеснил их из операционного управления и стратегических решений. Они получили свои капиталы и отступили, зализывая раны и храня яростное молчание. Война закончилась не их полным разгромом, но их безоговорочным изгнанием из его жизни.
Особняк изменился. В нём стало меньше холодного лоска и больше жизни. Анна не стала «хозяйкой» — она отказалась от любого намёка на это. Но она стала его хранителем. Её комнату перестали называть гостевой. Там теперь стояли фотографии двух сестёр — молодой Марьи и молодой Анны. На столе в гостиной, рядом с фотографией Ольги Владимировны, появилась скромная рамка с той же фотографией Марьи, которую Анна хранила все эти годы. В доме стало тихо, но это была не тишина одиночества, а тишина понимания.
Однажды вечером, в очередную годовщину того дня, когда он впустил её в дом, они сидели в той же самой библиотеке. Год назад здесь произошёл их первый жёсткий разговор. Теперь огонь в камине потрескивал мирно.
— Я оформил документы, — сказал Артём, глядя на пламя. — Фонд помощи детям-сиротам и кризисным матерям. Он будет носить имя Марьи Семёновой.
Анна отложила книгу, которую читала.
— Это правильно. Она бы это одобрила.
— Я также переоформил право собственности на этот дом, — продолжил он, оборачиваясь к ней. — Теперь он принадлежит нам двоим. В равных долях.
Анна резко подняла на него глаза, и в них был не испуг, а решительное несогласие.
— Нет, Артём. Это абсолютно исключено. Я ничего не принимаю. Я пришла не за этим.
— Я знаю, — он улыбнулся, и эта улыбка действительно была похожа на ту, что Анна описывала, — с лучиками вокруг глаз. — Именно поэтому я это делаю. Не как плату. А как акт справедливости. Вы — сестра моей матери. Единственная, кто помнил о ней, кто искал меня. Этот дом… он был построен на деньгах, в которых есть и её доля. Неосязаемая, но реальная. Ваша доля — это её доля. Это не подарок. Это возвращение долга ей. Через вас.
— Я не смогу… — начала она, и её голос дрогнул.
— Вы сможете. Вы будете здесь жить. Это будет ваш дом. А для меня… — он сделал паузу, подбирая слова. — Для меня это перестал быть домом моего отца. Он стал просто домом. Местом, где живёт моя семья. А вы теперь — моя семья.
Он встал, подошёл к окну, за которым падал первый снег того сезона.
— Я продаю часть активов. Не те, что приносят доход, а те, что были отцовскими «игрушками» — яхту, коллекцию машин. Всё это слишком пахнет им. На эти деньги я построю новый дом. Совсем в другом месте. Поменьше. Без привидений.
— Ты уезжаешь? — в её голосе послышалась тревога.
— Нет. Я остаюсь здесь, с вами. Пока вы здесь. А тот новый дом… он будет просто домом. Без истории. Или с историей, которую я начну сам.
Он обернулся к ней.
— Вы нашли меня, чтобы рассказать правду о моём начале. И вы это сделали. Теперь у меня появился шанс… самому определить своё продолжение. Не как наследник Петра Сергеевича. А как Артём. Сын Марьи. И человек, которого вырастила Ольга Владимировна. Я несу в себе и ту любовь, и ту боль. И я буду жить с этим.
Анна молча смотрела на него, и по её морщинистым щекам медленно потекли слёзы. Впервые за все эти месяцы — не от горя, а от невыразимого облегчения.
— Она была бы так горда тобой, — прошептала она.
Через несколько дней Артём снова поехал на Старо-Западное кладбище. Но на этот раз не один. С ним были рабочие и новый памятник — простой, из тёмного гранита, но прочный и достойный. Старый бетонный «дневник» аккуратно убрали. На новом камне была высечена надпись:
«Семёнова Марья Викторовна. 1973 – 1995. Любимая мать, сестра и дочь. Спи спокойно. Твой сын нашёл тебя.»
Ниже были указаны имена: «Сын Артём. Сестра Анна.»
Когда всё было закончено, и рабочие уехали, он остался стоять у обновлённой могилы. Снег тихо падал, укутывая землю чистым белым покрывалом, словно стирая грязь и забвение прошлых лет.
Он не чувствовал магического примирения. Боль и гнев никуда не делись. Они просто нашли своё место внутри, перестали быть разрушительной стихией и стали тихой, вечной печалью — частью того, кем он был.
Он положил руку на холодный гранит.
— Прости, что так долго, — тихо сказал он. — Я не знал. Но теперь знаю. И буду помнить.
Когда он вернулся в особняк, уже стемнело. В окнах горел свет. Анна накрывала на стол на кухне, не в огромной столовой, а в той самой уютной кухне, где год назад он налил ей первый чай. Запахло простой домашней едой.
Он остановился в дверном проёме, наблюдая за ней. Она что-то напевала себе под нос, расставляя тарелки. В этом была какая-то невероятная, хрупкая нормальность. То, чего в этом доме не было никогда.
— Садись, ужин готов, — сказала она, заметив его. — Суп сегодня хороший получился.
Он сел. Они ужинали почти молча, но это молчание больше не было тягостным. Оно было мирным. После ужина Артём поднялся в свой кабинет. На столе лежала папка с проектом нового дома — современного, светлого, с большими окнами в лес. Он открыл её, но не стал вчитываться в чертежи. Вместо этого он достал из ящика стола два фотоальбома. Один — толстый, кожаный, с семейными фото времён его детства с Ольгой Владимировной и Петром Сергеевичем. Другой — маленький, потёртый, который принесла Анна. В нём было несколько чёрно-белых и цветных снимков молодой девушки с лучистыми глазами.
Он открыл оба альбома и положил их рядом. Две истории. Две матери. Обе — часть его.
Он больше не был самозванцем в чужой жизни. Он был мостом между двумя мирами, между правдой и ложью, между любовью и предательством. Это было тяжело. Но это было честно.
Внизу послышался тихий звон посуды — Анна мыла тарелки. За окном кружился снег, застилая следы прошлого. В камине в библиотеке, должно быть, ещё тлели угли.
Артём закрыл альбомы, откинулся в кресле и впервые за долгий, долгий год позволил себе просто сидеть в тишине, не думая о судах, долгах и мести. Он думал о том, что завтра нужно будет позвонить архитектору, чтобы обсудить планировку детской комнаты в том новом доме. Просто так. На будущее.
Он слышал, как внизу Анна осторожно ходит по комнатам, проверяя, всё ли в порядке. Сторож призраков и хранитель очага, который наконец-то появился в этом доме.
Война закончилась. Начиналась жизнь. Не та, что была ему предначертана, а та, которую он теперь должен был построить сам. С чистого листа. Но уже не в одиночку.
Прошло ещё два года. Время, которое лечит не всё и не полностью, но которое позволяет шрамам затянуться, а новым привычкам — стать частью жизни.
Особняк окончательно перестал быть музеем Петра Сергеевича. Дорогие, но бездушные предметы интерьера постепенно заменились на более простые и тёплые вещи. Появились книжные полки с зачитанными до дыр томами — Артём открыл для себя радость чтения не для престижа, а для себя. Анна завела небольшой огород в одной из теплиц зимнего сада — там теперь росли помидоры, укроп и несколько кустов клубники. Запах земли и зелени смешивался с ароматом старого паркета и книг, создавая новый, уникальный запах дома.
Однажды ранней осенью, когда воздух стал прозрачным, а листья только-только начали желтеть по краям, Артём зашёл в гостиную. Анна, как часто бывало, штопала какую-то вещь — старую, но любимую скатерть.
— Сегодня хороший день, чтобы съездить туда, — сказал он, не садясь.
Анна отложила работу и посмотрела на него вопросительно.
— Туда? В лес?
— Да. Дом почти готов. Пора передать тебе ключи. Официально.
Её глаза округлились. Она знала, что строительство подходит к концу, но до сих пор воспринимала это как абстрактный проект Артёма, а не как реальное место, куда она может иметь отношение.
— Артём, я же говорила… Мне и здесь прекрасно. Это твой дом.
— Это наш с тобой дом, — поправил он её мягко, но твёрдо. — А тот… тот будет моим. Но без тебя там будет пусто. Поэтому я хочу, чтобы ты приняла его. Не как владелица, а как хранительница. Чтобы, когда я приду, там уже пахло яблочным пирогом и тёплым светом. Как здесь.
Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли делового расчёта, только тёплое, почти сыновнее лукавство.
— Ты меня разводишь, как ребёнка, — покачала головой Анна, но в уголках её глаз собрались лучики смешинок.
— Это у нас семейное, — парировал Артём.
Через час они ехали по шоссе, ведущему за город. Чем дальше от центра, тем воздух становился свежее, а пейзажи — шире. Наконец, Артём свернул на грунтовую дорогу, ведущую в смешанный лес. Машина плавно катилась между соснами и берёзами, и через несколько минут в просвете деревьев показался дом.
Он был совсем не похож на особняк. Современный, но не вычурный, из тёплого дерева и большого стекла. Он будто вырастал из земли, а его плоская крыша была покрыта слоем грунта и осенней травы, уже начинавшей желтеть. Большие панорамные окна отражали лес, делая дом его частью.
— Вот он, — сказал Артём, заглушая двигатель.
Они вышли. Воздух пах хвоей, прелыми листьями и сырой землей — живым, настоящим запахом. Анна медленно обошла дом снаружи, молча рассматривая его. Её лицо было серьёзным, внимательным. Потом она повернулась к Артёму.
— Он красивый. Очень. В нём нет… тяжёлой истории. Чувствуется.
— На этом и расчёт, — кивнул Артём. Он достал из кармана небольшой футляр и протянул ей. — Держи.
Анна открыла его. Внутри на бархате лежали два ключа — современный, с чипом, и простой, железный, похожий на ключ от садового сарая.
— Электронный — от входной двери. Железный — от подсобки и погреба. Там уже кое-что есть. Запасы.
— Артём…
— Я не прошу тебя переезжать, — быстро сказал он, видя её смятение. — Я прошу тебя считать этот дом своим. Приезжай, когда захочешь. Проветривай, смотри за ним. Сажай цветы на террасе. Можешь даже завести кур, если фантазии хватит. Это место… оно должно жить. С самого начала. И я хочу, чтобы его жизнь началась с тебя.
Анна сжала футляр в руке. Ключи упёрлись в её ладонь.
— Я буду присматривать, — тихо сказала она. — Обязательно.
Он провёл её внутрь. Интерьер был светлым, с высокими потолками и открытой планировкой. Ещё пахло свежей краской и деревом. Мебели было немного — только самое необходимое. На кухонном острове лежала папка.
— Это все документы на дом, технические паспорта, контакты управляющей компании, — объяснил Артём. — И проект ландшафтного дизайна для участка. Ты можешь что-то менять, если захочешь. У тебя есть вкус.
Она молча листала страницы, касаясь их кончиками пальцев, будто читая шрифт Брайля. Потом подняла на него взгляд.
— Ты построил это место, чтобы начать всё с чистого листа. Зачем тебе тут старуха со своими воспоминаниями?
Артём подошёл к большому окну, выходящему вглубь леса.
— Потому что чистый лист — он слишком белый. На нём страшно сделать первую помарку. А ты… ты — моя живая связь с правдой. Не с болью, а именно с правдой. Ты напоминаешь мне, откуда я пришёл. И это не позволяет мне возгордиться или снова заблудиться. Ты — мой компас, Анна. И я хочу, чтобы у моего нового дома с самого начала был правильный компас.
Он обернулся к ней.
— А ещё… я хочу, чтобы у моих детей была бабушка. Настоящая. Которая будет печь им пироги и рассказывать страшные истории про то, как их папа однажды впустил в дом странную тётю под дождём.
Голос его дрогнул. Анна замерла, её глаза наполнились слезами, но на этот раз они не текли, а просто делали взгляд глубоким и сияющим.
— Дети? — переспросила она шёпотом.
— Когда-нибудь, — улыбнулся Артём. — Всё ещё впереди. Но фундамент нужно закладывать заранее. И я хочу, чтобы они знали и тебя, и историю Марьи. Не как трагедию, а как часть нашей семьи. Чтобы её портрет висел не только в особняке, но и здесь. Чтобы они росли, зная, что у них две бабушки — Ольга, которая их отца вырастила, и Марья, которая ему жизнь дала. И одна прабабушка-ангел-хранитель, которая всё это сохранила.
Он сделал паузу, давая ей понять, что «прабабушка» — это она.
Анна не нашла слов. Она подошла к нему, обняла за талию и прижалась щекой к его плечу. Это был редкий, почти несвойственный им обоим жест глубокой нежности и благодарности.
— Хороший фундамент, — прошептала она в его плечо. — Очень прочный.
Они простояли так несколько минут, слушая тишину нового дома, нарушаемую лишь шелестом листьев за стеклом.
Через неделю после этой поездки они снова отправились на Старо-Западное кладбище. Но на этот раз Артём вёз с собой небольшую коробку. Он припарковался и, взяв коробку в руки, повёл Анну к могиле Марьи.
За два года участок преобразился. Новый гранитный памятник прочно стоял на ухоженном клочке земли. Вокруг были высажены неприхотливые многолетники — папоротники, хосты, которые хорошо переносили тень. Теперь это место выглядело не заброшенным, а ухоженным и спокойным.
Артём поставил коробку на землю и открыл её. Внутри, упакованный в пузырчатую плёнку, лежал небольшой керамический сосуд ручной работы, простой и изящный.
— Я заказал это у одной мастер, — тихо сказал он. — Это капсула. Не для праха. Для земли.
Он достал из кармана кожи небольшой свёрток, развернул его. Там лежала горсть земли, тёмной и рыхлой.
— Это земля с того места в лесу, где стоит новый дом. С того самого участка, где будет расти сад.
Он аккуратно пересыпал землю в керамический сосуд почти до краёв. Потом посмотрел на Анну.
— У тебя есть что-то, что можно добавить?
Она кивнула, достала из своей сумки маленький бархатный мешочек. Развязала шнурок. В её ладонь высыпалось несколько сухих, жухлых, но узнаваемых лепестков.
— Это клубника с моей теплицы. Первый урожай. Он был сладким.
Она бережно опустила лепестки в сосуд поверх земли. Артём достал ещё один, совсем крошечный свёрточек — это была щепотка земли с клумбы у особняка, где рос любимый куст Ольги Владимировны. Он добавил и её.
— Теперь у неё есть связь со всеми нами, — сказал он. — С её сестрой, с её внуками, которых ещё нет, с женщиной, которая растила её сына, и с домом, где он будет строить своё будущее.
Он плотно закрыл крышку сосуда и опустил его в специально выкопанную у подножия памятника небольшую ямку. Они закопали её вместе, руками, не торопясь.
Это был не религиозный обряд. Это был акт памяти и связи. Связи, которая больше не была привязана только к боли и тайне, а превратилась в нечто живое и растущее, как сад.
Когда они закончили, Артём вытер руки и положил ладонь на холодный гранит. Осеннее солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, упало на буквы имени.
— Всё хорошо, мама, — очень тихо сказал он. — Мы с тобой. И у нас всё будет хорошо.
Анна стояла рядом, и её лицо было спокойным. В её взгляде не было больше той раздирающей боли, что была два года назад. Была тихая, светлая печаль и умиротворение.
На обратном пути в машине Артём сказал:
— Через месяц — годовщина. Той ночи, когда ты пришла.
— Ты ещё помнишь? — удивилась Анна.
— Как же. Это теперь наш второй день рождения. Общий. Я думаю, отметить. Не здесь. В лесу. Развести костёр, пожарить шашлык. Пригласить… ну, может, пару друзей. Тех, кто прошёл со мной через весь этот судебный ад и не отвернулся.
— Это будет правильно, — согласилась Анна. Потом добавила, глядя в окно на мелькающие деревья: — Жизнь-то, оказывается, на поправку пошла. Кружным путём, с болью, но пошла.
— Главное — что пошла, — отозвался Артём.
Ещё через полгода, весной, у нового дома в лесу была припаркована вторая машина. На поляне перед террасой, на расстеленном пледе, сидела молодая женщина с тёмными волосами и умными, спокойными глазами. Рядом с ней возился маленький ребёнок, годовалая девочка, пытавшаяся поймать солнечного зайчика.
Дверь дома открылась, и на террасу вышла Анна. Она что-то несла в руках — то ли пирог, то ли игрушку. Увидев ребёнка, она улыбнулась своей редкой, но преображающей лицо улыбкой.
Девочка подняла голову, увидела её, затрепыхала ручками и радостно, на своём детском языке, крикнула что-то вроде «Ба-ба!».
Это была не Лидия, не Ольга, не какое-то официальное имя. Это было просто «баба». Самое главное и ёмкое слово.
Анна замерла на ступеньке, и на глазах у неё выступили слёзы. Но теперь это были слёзы чистой, беспримесной радости.
Артём вышел из дома следом, обнял её за плечи и тихо сказал на ухо:
— Видишь? Фундамент работает. Растёт уже второе поколение. И у них есть бабушка.
Он посмотрел на свою жену, на дочку, на Анну, на свой дом в лесу и на дальние деревья, за которыми лежала старая, другая жизнь. Она не исчезла. Она стала частью этой новой. Не тяжким грузом, а корнями. Глубокими, сложными, но дающими силу расти ввысь, к свету.
Всё было позади. И всё — ещё впереди.