— Ты серьёзно? — Она стояла у окна, сжимая в руках детское одеяльце, и голос дрожал то ли от злости, то ли от холода. — Ты просто... забыл?
Он моргнул, потянулся к чайнику, нашёл взглядом кружку.
— Марин, ну ты же знаешь... Всё как-то закрутилось. Мальчишки, стол, ну... я же не думал, что ты уже...
— Уже что? — резко. — Уже родила? Или уже тебе неинтересно?
Он хотел улыбнуться, но губы не послушались. На кухне пахло остывшим борщом — тот самый, который она сварила позавчера, чтобы хоть что-то осталось на пару дней. Время застыло. Тиканье часов было громче слов.
— Я же потом приехал, — неуверенно начал он. — Через пару часов всего.
— Через шесть. — Она прислонилась лбом к холодному стеклу. — И с запахом пива. Знаешь, каково это — стоять у роддома в декабре, когда моросящий дождь, и притворяться, будто всё в порядке?
Он запустил руку в волосы, вздохнул.
— Ну... праздник же. Сын, Марин. Радость.
— А я там одна. В халате, с сумками. И никто не приехал. Радость, да. Только у нас с тобой она на разных адресах.
Она прошла к столу, сняла пеленку со спинки стула и аккуратно сложила. Руки дрожали, но речь — ровная, усталая, даже спокойная.
— Тебе хоть раз в голову пришло, что я могла просто сорваться? После родов, без сна, без сил, с ребёнком на руках?
Он опустился на табурет.
— Давай не будем...
— Конечно. Мы всегда «не будем». — Она села напротив. — Только потом всё копится, как этот борщ. Остывает, покрывается плёнкой, а под ней — киснет.
Он отвернулся к окну. Детский плач разорвал тишину. Марина встала, пошла в комнату. Через минуту вернулась, держа на руках малыша.
— Спит плохо. Каждый вздох — будто я виновата, если не услышу.
Он поднял глаза.
— Ну прости. Я глупец.
— Это даже не извинение. Это констатация.
Некоторое время они молчали. Потом он начал:
— Давай так. Я куплю тебе путёвку. В санаторий какой-нибудь. Отдохнёшь, восстановишься.
— А ты останешься здесь? С ребёнком? — она хмыкнула. — Нет, спасибо. Тебе бы ещё друзей позвать — отметить, что я уехала.
Он встал, подошёл, хотел обнять, но она отступила.
— Не трогай.
— Марин...
— Не трогай, — повторила она тише, глядя в пол. — Знаешь, что самое обидное? Я ведь ждала. Сидела в коридоре роддома, смотрела, как других встречают. Цветы, шарики, фото... даже мужья, которые, может, и не очень хотят, всё равно приезжают. А ты... Тебе даже не стыдно.
Он открыл рот, но слов не нашёл. В комнате запахло влажной пеленкой и детским кремом. Скрипнула половица. Где-то за стеной хлопнула форточка.
— Знаешь, — сказала она, — я ведь даже не плакала тогда. Только стояла. Только думала: может, не позвонить? Пусть сам догадается.
— Я... я правда не хотел, чтобы так вышло. Я просто думал, отмечу часок-другой...
— А потом понеслось. — Марина усмехнулась. — С твоими друзьями всегда «понеслось». Удивительно, как всё понеслось, кроме тебя — в роддом.
Он замолчал. Потом тихо спросил:
— Что теперь?
— Теперь ничего. Я варю кашу, стираю ползунки. Всё как у всех. Просто мы теперь «как у всех» — отдельно, только по прописке вместе.
Он шагнул ближе.
— Марин, не драматизируй. У тебя гормоны, усталость... Я понимаю. Но я же дома, вот он, рядом.
Она вдруг рассмеялась. Смех был резкий, почти больной.
— Рядом? За шесть часов и четыре бутылки? Ну да, рядом.
Он опустил взгляд. Потом, словно решившись на что-то, произнёс:
— Я позвоню ребятам, скажу, что всё, хватит. Не будут больше.
— Это не про них. — Голос у неё снова стал спокойным. — Это про тебя.
Он замедленно кивнул и сел обратно. Тишина легла между ними, как одеяло, слишком тяжёлое, чтобы его поднять. Только звуки — гул стиральной машины, шорох в детской, скрип половиц.
Марина вдруг почувствовала усталость не телом — где-то глубже. Как будто всё, что держало их, потихоньку развалилось. Незаметно, без крика.
— Может, чай? — спросил он.
— Нет. Ничего не хочу.
Она убрала со стола грязную кружку, плеснула воду, стерла тряпкой липкую крошку. Потом заговорила:
— Знаешь, когда я возвращалась, в автобусе одна женщина спросила, кто меня встречает. Я ответила — муж. И сама поверила. Понимаешь? Поверила.
Он открыл было рот, но снова закрыл. Марина подошла к колыбельке, посмотрела на сына. Тихо. Снова моросящий дождь за окном, блики фонаря на потолке. Она покачала колыбель.
— Вот он у тебя, твой праздник, — шепнула. — Спи, малыш.
Он встал, подошёл.
— Марин, ну что я могу сделать, скажи?
Она не обернулась.
— Ничего. Просто... запомни этот вечер. Когда я поняла, что мы не «мы».
Он шагнул ближе, протянул руку, но в ту же секунду она обернулась, и в её взгляде было что-то новое. Не боль. Не обида. Решение.
— Завтра я пойду в ЗАГС.
Он отступил, будто получил удар.
— Что?
— Справку взять. О рождении.
Казалось, она сказала мелочь, но в воздухе упала тишина, густая, вязкая. Он понял: не в справке дело.
Детский плач снова раздался — короткий, резкий. Марина склонилась над кроваткой.
— Спи, малыш. Всё хорошо.
— Ты... — начал он.
— Поздно. — Она тихо. — Иногда поздно наступает незаметно. Вчера, может, было бы рано. А сегодня — уже поздно.
Он хотел что-то ответить, но не смог. Только сел обратно, опершись о колени. Сквозь окно виднелась тень дерева, покачивавшаяся под дождём.
И вдруг — короткий сигнал телефона. Она посмотрела. Сообщение: "Ну что, герой, отгулял?" — и улыбающийся смайлик. От его друга. Она держала экран пару секунд. Потом повернулась к нему.
— У тебя зрение в порядке?
— В порядке...
— Тогда прочитай.
Он увидел, побледнел.
— Я... я не знал, что...
— Конечно, не знал. Вы все не знаете, что я вижу. А я вижу.
Она выключила экран и положила телефон на стол. Взяла ложку, постучала о край стакана — раз, два, три. Тихо, спокойно.
— Знаешь, — произнесла она, — странное чувство. Как будто всё кончилось, но в то же время... всё только начинается.
Она подняла глаза на него.
— Завтра говорила — в ЗАГС. Может, и правда схожу. Только, возможно, не за справкой.
Он не ответил. Только посмотрел на неё — впервые по-настоящему.
На столе погас свет лампы. Остался только свет из окна — дрожащий, холодный.
— Марин... — выдохнул он.
— Поздно, — повторила она. И пошла в комнату, прижимая к груди малыша.
Он остался сидеть. За стеной снова скрипнула половица. А потом — тишина. Только дождь. И ощущение, что что-то важное уже треснуло — окончательно.
Утро началось тихо, но не спокойно. Марина проснулась от того, что младенец ворочался — не плакал, просто дышал неровно. Плотный свет зимнего утра просачивался через занавеску. Запотевшее окно, следы пальцев на стекле. Вода в чайнике — холодная. Сосед сверху включил телевизор, гулко, как будто подчеркивая: день начался.
Он сидел в кухне. Не брился, не ел. Просто сидел с кружкой, из которой давно выдохся чай. Когда она вошла, он поднял взгляд.
— Доброе утро.
— Угу. — Она прошла мимо, включила чайник. — Да, доброе.
Тишина опять. Даже чайник будто шумел осторожнее. Марина достала хлеб, заметила, что нож липкий — не помыл. Протёрла тряпкой, не глядя.
Он вздохнул.
— Я вчера всю ночь думал.
— Поздравляю.
— Не начинай, пожалуйста.
— Я и не заканчивала.
Он посмотрел на неё внимательно, потом опустил взгляд.
— Я виноват. Я уже понял.
— Ну хоть это. Только поздно. — Она налила воду, заварила себе чай. — Твои слова уже не возвращают то, что пропало.
Он помолчал. Потом тихо сказал:
— Я хочу, чтобы сын рос в нормальной семье.
— А я — чтобы он рос с нормальными родителями. Разное, как видишь.
Она посмотрела на него впервые за утро. Прямо, ровно, без истерики. Он понял, что привычные фразы не спасут.
— Я могу всё исправить, — тихо добавил он.
— Вот это заблуждение всех мужчин: всё можно исправить. Только семья — не кран на кухне. Тут не закрутишь шайбу и не перестанет капать.
Он замолк. Чайник подал короткий свисток — сухой, резкий. Она налила воду и добавила ложку сахара.
— Я схожу в ЗАГС.
— Марин, ну подожди.
— Я сказала — схожу.
Сын заплакал в соседней. Она пошла, не оборачиваясь. Он слышал, как она тихо шепчет: «Тише, тише, мой хороший». Потом всё стихло. Воздух в квартире стал густой, вязкий. Он сел, сжал кулаки. Хотел крикнуть — не смог.
К полудню она вышла — с ребёнком, в куртке, шарф вокруг шеи, небрежно завязанный.
— Куда ты?
— В районную. Там очередь обычно до обеда.
— Я с тобой поеду.
— Не надо. — Сказала мягко, но однозначно.
Она закрыла дверь, и шаги стихли. Он остался один. Сел на край дивана, открыл телефон. То самое сообщение от друга всё ещё светилось. Хотел стереть — но не стал. Что-то кольнуло: легче удалить, чем изменить то, что было. А ведь разница огромная.
Он сидел до сумерек. На плите пригорела кастрюля, холод собрался у окна. Вдруг — звонок. Старый, настойчивый. Открыл — соседи снизу.
— У тебя что, прорвало? Вода капает с потолка, — буркнула женщина.
Он побежал на кухню — струйка вдоль раковины, кран сорван. Сквозь раздражение прорезалось чувство: всё течёт, как и его жизнь. Закрутил вентиль. Поздно. Под раковиной уже лужа.
Когда Марина вернулась, было поздно. Сумерки упали, в комнате полумрак. На подоконнике выгоревшая лампа, тряпка на полу, ведро с водой.
— Опять что-то сломал, — сказала спокойно.
Он молчал.
Она сняла куртку, положила ключи на полку.
— Ходила? — спросил он.
Она кивнула.
— И?
— Получила справку. — Подошла к кроватке, поправила одеялко.
— Только её?
Она повернулась к нему.
— Пока да. Но там посмотрим.
Он сделал шаг.
— Я поговорил с мамой.
— И что она сказала?
— Что я глупец.
— Справедливо.
Она вдруг улыбнулась — устало, грустно, но без злобы.
— Понимаешь, я, наверное, устала быть сильной. Каждое твоё "я потом" выжгло меня изнутри. А теперь я даже злиться не могу. Просто пусто.
Он хотел подойти, но она подняла руку.
— Не надо. Просто сядь. Послушай.
Он сел.
— Я не знаю, как жить дальше, — сказала она. — Но точно не хочу так. Ни скандалов, ни слёз, ни твоих объяснений. Я просто хочу тишины.
— Тихо можно и вместе жить.
— Нет. Потому что вместе с тобой — всегда громко. Даже когда молчишь.
Она достала конверт из сумки.
— Вот свидетельство. Можешь положить куда хочешь.
Он взял, но не взглянул.
— Ты уже решила?
— Решила.
— Насовсем?
— А ты попробуй один день встать в шесть утра, с ребёнком, на ногах до ночи, и чтоб никто тебя не встретил, не спросил, как ты. Один день. Узнаешь цену этой фразе — "насовсем".
Сын заплакал опять. Она подняла, прижала к груди.
— Тише. Всё хорошо.
— Что теперь? — тихо спросил он.
— Теперь — утро, потом день, потом год. Всё просто.
Он молчал. Она ходила по комнате, качая ребёнка.
— Я могу уйти, если хочешь, — тихо сказал он.
— Нет, — ответила она. — Ты останешься. Пока. Ребёнку нужен отец.
— А тебе?
— Мне? Мне нужен покой.
Он хотел что-то сказать, но она устало махнула рукой. В комнате пахло молоком и холодом от окон. Вода в ведре застывшая, отражала лампочку.
Поздно вечером она достала старый фотоальбом. Села за стол, открыла первую страницу — свадьба. Белое платье, он с глупой широкой улыбкой.
— Помнишь? — бросила через плечо.
Он подошёл.
— Конечно.
— Вот и я помнила. Только что-то стерлось.
Она закрыла альбом и поднялась.
— Знаешь, что самое страшное? Не то, что ты не приехал в роддом. А то, что я не удивилась.
Он замер.
Она смотрела прямо.
— Вот этот момент. Когда перестаёшь ждать. Тогда всё кончается.
Он отвел глаза. Плечи опустились.
— Может, попробуем сначала?
— Нет "сначала". Больше нельзя стереть.
Она взяла подоконный цветок, поставила на кухню, вернулась. На лице покой, но глаза сухие.
— Хочешь чай? — спокойно.
Он кивнул.
Она заварила. Сидели напротив. Молча. Как чужие.
Только тикали часы и пахло остывшим чаем.
Он наконец произнёс:
— Я не думал, что всё до этого дойдёт.
— А я думала. Просто надеялась, что нет.
Затем тишина. Сын спал.
Марина посмотрела на него — не с жалостью. С итогом.
— Мы дойдём до конца без войны. Мирно. Но без нас.
Он кивнул, наконец приняв. Впервые — по-настоящему понял.
За окном пошёл снег — мягкий, редкий, как будто стирал старый день.
Через минуту она погасила свет.
Только тиканье часов и дыхание спящего ребёнка.
И всё выглядело так тихо, будто жизнь началась заново — на других условиях.
— Завтра подам заявление, — тихо сказала она в темноте.
Он не ответил. Только шумно выдохнул и прикрыл лицо руками.
Марина закрыла глаза.
Впервые за долгое время ей стало спокойно.
Без радости. Без страха. Просто спокойно.
Тишина растянулась, и только снег за окном падал на подоконник, оставляя следы — как память о прошлом, которое больше не вернётся.
**Конец второй части.*****