— Вы вчера опять мусор не вынесли, — сказала она, опершись на дверной косяк.
Голос спокойный, но в нём было что-то... неприятно уверенное.
— Я вечером собирался, — ответил сосед с четвёртого, Игорь. — Забыл, ну и что теперь?
— А то, что воняет на весь подъезд, — пожала она плечом, поправляя платок. — И сырость идёт.
Игорь закатил глаза и хлопнул дверью. На площадке повисла тишина, только капал кран в общей раковине.
Женщина постояла ещё немного, глядя на старую зелёную дверь напротив, потом вернулась в свою квартиру.
Внутри пахло хлоркой. Маленькая кухня, старая газовая плита, на окне — запотевшее стекло. С улицы тянул промозглый ветер, и форточка подрагивала. На столе — остывший кофе и тарелка с половиной размазанной каши.
Она села, подперев подбородок рукой, и какое-то время слушала, как по трубам журчит вода. Потом достала из ящика папку — старая, тёмно-синяя, в трещинах. Открыла. Внутри были бумаги.
Не любовные письма и не дневники — распечатки бухгалтерских отчётов, копии договоров, какие-то нотариальные бумаги.
На одной из страниц — логотип знакомый, резкий, синие буквы. Та самая компания, которую она когда-то придумала.
*
Галину Ивановну во дворе знали мало. Старушка тихая, не жалуется, не просит. Иногда сидит на лавке у подъезда, греет руки чашкой с кофе.
Соседки шепчутся: вдова, живёт одна, дети где-то далеко.
А Игорь с четвёртого, тот самый сорвиголова, смеётся: "Да она с пенсии милостыней живёт, наверное".
Они не знали.
Когда-то у неё в центре был целый этаж под офис.
Секретари с утренним кофе и звонками клиентов.
Тогда её называли "железной Галей". Без фамилии. Все знали, кто это.
*
Первый снег выпал неожиданно — тонкий, как мука. Галина Ивановна стояла возле окна и смотрела, как редкие хлопья садятся на стёкла.
Раздался звонок.
— Галочка? Узнаёшь?
Голос был женский, бодрый, но натянутый.
— Аня... — сказала Галина тихо. — Сколько лет минуло.
— Да куда меньше, чем кажется, — засмеялась Анна. — Я у тебя под домом, можно загляну?
Она не сразу ответила. Внутри что-то сжалось — не от боли, скорее от старого раздражения.
— Проходи, — сказала она наконец.
Анна вошла, огляделась.
— Ты тут одна, да? —
— Ага.
— Дети как?
— Замечательно. Живут, отдыхают.
Галина наливала чай, стараясь, чтобы руки не дрожали.
— Галь, я, в общем, по делу пришла. Тут твой Мишка... ну, сын... звонит мне. Говорит: "Найди маму, поговори".
Она поставила чашку.
— Поговори? О чём?
— О деле, вроде, — Анна замялась. — Хочет встретиться.
*
Через три дня Миша стоял на кухне.
Подрос — стал похож на отца: те же жёсткие черты, глаза холодные.
— Мам, всё прошло, уже сколько лет... —
— Семь, — поправила она. — Семь лет, Миша.
Он вздохнул.
— Я тогда был не прав... но ты понимаешь, времена были такие.
— Такие — это как?
— Надо было действовать быстро. Компания рушилась, я спасал, как мог.
Она не отвечала. Смотрела на руки сына — ухоженные, новая куртка, часы блестят.
— Мы с Лерой хотим, чтобы ты подписала одну бумагу, — быстро добавил он. — Формальность, честное слово.
Она взяла документ. Пролистала.
Ещё одна "передача права доли".
Подписать — значит окончательно лишиться памяти о старых годах.
— Ты думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? — голос у неё был ровный. — После всего?
Он молчал. Потом пожал плечами.
— Мам, ты всё равно не разбираешься в этом сейчас. Зачем тебе? Тебе жить спокойно, так ведь?
Она встала, отодвинула стул.
— Уходи.
Миша нахмурился, но послушался.
Когда дверь за ним закрылась, Галина ещё долго стояла в коридоре. Потом открыла тот самый ящик. Папка уже лежала на столе.
*
Вечером позвонила соседка — Лидия Павловна.
— Галочка, ты дома? Я с пирогами зашла.
— Заходи, конечно.
Они сидели на кухне, ели ещё тёплый пирог.
Лидия говорила долго — про мужа, про пенсию, про автобус, который опять не пришёл.
Галина слушала, кивая.
Только однажды прервала:
— Скажи, Лидочка... ты бы когда-нибудь простила, если бы твои... ну, ближние так сделали?
— Смотря что сделали.
— Всё забрали. И сказали: "тебе уже поздно, отдохни".
Лидия посмотрела на неё немного растерянно.
— Ну... не знаю... я бы, наверное, тихо их ненавидела.
Галина впервые за вечер улыбнулась.
— Вот и я примерно так.
*
Поздно ночью она поставила чайник. На улице моросил дождь, в доме шумела стиралка.
Пальцы скользнули по старому телефону, в списке контактов — номер, которого давно не набирала.
Она нажала. Долгие гудки.
— Алло? — знакомый женский голос.
— Это я, мама.
Молчание.
— Мама? —
— Ксения... Мне нужно поговорить. Срочно.
*
На следующий день Ксения приехала.
Вошла, будто её здесь никогда не было. Села, огляделась.
— Ты хорошо выглядишь, — сказала она сухо.
— Спасибо.
— Чего хотела?
Галина протянула девушке папку.
— Познакомься. Это всё, что от меня осталось.
Ксения открыла, и брови поползли вверх.
— Это… старые документы?
— Не совсем. Это копии. А оригиналы — у меня в надёжном месте.
Ксения посмотрела внимательно.
— Мама… ты ведь не...
— Нет, Ксюш. Я ничего не собираюсь ломать. Просто если кто-то ещё решит, что я старая и бесполезная, то пусть думает дважды.
Они сидели молча. Только тикали часы.
Потом Галина встала и подошла к шкафу.
— Я знала, что придёте. Оба.
— Миша тоже? —
— Конечно. Но позже.
Она открыла шкаф и достала оттуда небольшой чемодан. Старый, с потёртой ручкой.
— Что там? — настороженно спросила дочь.
— Там — начало конца вашего спокойствия, — сказала Галина без тени улыбки.
— Мам, ты пугаешь.
— Нет, Ксюш, я просто наконец-то проснулась.
На улице моросил дождь. Скрипела дверь подъезда. Где-то сверху кто-то громко включил телевизор.
Ксения стояла, не зная, что ответить.
А Галина уже натягивала пальто.
— Куда ты?
— Навстречу прошлому. Оно меня давно ждёт.
Она взяла чемодан и вышла из квартиры. Ксения метнулась за ней в коридор, но та уже спускалась по лестнице, держась за холодные перила.
Дверь подъезда хлопнула так громко, что откликнулись соседи.
А в окне мигнул свет — и погас.
Ксения проснулась раньше обычного — в голове шумело, будто ветер гонял пустые коробки. Телефон мигал непрочитанными сообщениями от брата:
«Ты у мамы была?»
«Она исчезла. Не берет трубку».
«Сделай хоть что-то, ты же ближе».
Она встала, накинула халат, глотнула холодного кофе из вчерашней кружки. За окном — серое небо, двор в лужах, мокрые листья прилипли к ступенькам.
Позвонила соседка, Лидия Павловна, голос потрескивал в трубке:
— Ксюш, а твоя мама с утра чемодан катала, я с балкона видела. К остановке пошла. Одета тепло, в пальто том старом.
— Когда?
— Часов в семь, не позже. Уверенно так шагала.
Ксения закрыла глаза.
— Спасибо, Лида.
*
День тянулся вязко. Звонила на все телефоны, проверяла старые контакты.
Вечером написала брату:
«Если объявится — скажи мне первой».
Ответ пришел быстро:
«Она мне тоже не ответила. Может, у тёти Тани?»
Но у тёти Тани никого не было. Только растерянное:
— Галя не заходила. Слышала, она хотела по делам в центр... ну там, где раньше офис был.
Офис. Слово ударило, будто током.
*
Здание оказалось тем же — серый фасад, облупленные буквы на входе.
Вахтёр, молодой парень с наушником в ухе, даже не взглянул, когда она прошла.
На четвёртом этаже дверь с табличкой «АРЕНДА». Замок новый.
Ксения постучала.
Никакого ответа.
Изнутри доносился слабый гул, как если бы кто-то включил старый радиоприёмник.
Она толкнула дверь. Не заперто.
Внутри — пусто. Пыльные столы, отклеившиеся обои, запах затхлости.
Но на подоконнике стоял термос и белый пластиковый стакан.
И рядом — папка. Та самая, синяя, с трещинами.
Руки задрожали. Она открыла первую страницу — копия нотариального акта.
На полях чётко, чёрным маркером:
«Ошибка №1 — верить, что семья важнее принципов».
Ксения перелистнула. Ещё бумаги. Старые, но подписанные свежей рукой.
И конверт.
На нём: «Мише и Ксении. Читать вместе».
*
Они встретились вечером у матери в квартире.
Молча сели на кухне.
Миша мял в руках тот конверт. Наконец вскрыл.
— "Дорогие дети..." — прочёл он, потом бросил на стол. — Господи, опять нотации.
— Дай сюда, — сказала Ксения, сжав губы.
Она читала вслух:
— "Вы забрали то, что строилось мной двадцать лет. Но вы забыли, что я умею ждать. Когда вы вычеркнули меня, я не стала нищей, я стала свободной. Сегодня я возвращаю доли, что спрятала в том, что вы считали мусором. Мой юрист уже всё оформил. Я не против, что вы богаты. Просто теперь вы не хозяева".
Повисла тишина. Только гул стиральной машины в соседней комнате.
— Это что, шутка? — спросил Миша.
— Не знаю. Может, нет.
Он вскочил, схватил телефон:
— Надо проверить счета.
— Да сядь ты, — сказала сестра тихо. — Это всё из-за тебя началось.
— Из-за меня? — он засмеялся зло. — Да ты такая же была, не притворяйся.
— Я, может, была слепая. А ты — глухой.
Миша пролистал телефон, лицо побледнело.
— Счета... пустые. Всё. Акции проданы, переводов нет.
— Куда? —
— Не знаю. Всё чисто, будто никогда ничего и не было.
*
На следующее утро пришёл курьер.
На конверте — фамилия матери, их адрес.
Внутри — ключ и записка:
«Дача. Третья по левую руку от старого моста. С обеда».
Они поехали вместе. Дорога скользкая, машина буксовала.
Молчали почти всё время.
Когда добрались, ворота дачи были открыты. Калитка хлопала на ветру.
На ступеньках стоял старый чемодан.
Под крышкой — аккуратно разложенные документы, несколько фотографий и телефон. На экране — видеофайл, подписано: «Смотреть».
Миша включил.
На экране — мать. Спокойная, та самая, с кухни.
— Если вы это видите, значит, всё получилось. Не ищите меня. Я не исчезла — просто выбрала тишину. Вам стоило хоть раз спросить, чего хочу я. Но вы привыкли только брать. Теперь у каждого своя дорога. Моя — без вас.
Видео оборвалось.
*
Они сидели на холодном полу дачи.
Миша не говорил ничего. Телефон лежал рядом, экран погас.
Ксения подняла глаза и вдруг заметила, что на подоконнике тлеет недокуренная сигарета. Совсем свежая. Пепел ещё дрожал.
Она подошла к окну. За стеклом — серая дорога, мокрые сугробы. И женская фигура шла вдоль лесополосы.
Пальто, шаль, старый чемодан в руке.
— Мама! — закричала Ксения, выскочив наружу.
Но та уже свернула за поворот.
Миша выбежал следом, но остановился. Ветер бил в лицо, в ногах хлюпала талая вода.
Дорога впереди была пустая.
Только чемодан в доме оставался открытым, и на самом дне лежала записка — короткая, на рваном листке.
«Это не конец».***