С утра в квартире пахло жареными оладьями и стиранным бельём. Я ходила босиком по тёплому линолеуму и каждый шаг ощущала, как подтверждение: это мой дом. Моя двушка. Моя территория, где никто не хлопнет дверью так, что с полки посыплются кружки, и не скажет, не глядя: «Я решил, будет вот так».
На подоконнике на кухне стояли три горшка с фиалками, кривыми, упрямыми, как я сама. Я купила их уже после расставания, специально: доказать себе, что могу ухаживать хоть за чем‑то живым и не бояться, что меня упрекнут за каждую увядшую веточку. С холодильника на меня смотрел список дел на день, написанный маркером: «Постирать», «Разобрать старые вещи», «Выкинуть его рубашку».
Эта рубашка маячила в шкафу, как белый флаг, который я всё никак не могла убрать. Серая, застиранная, с оторванной пуговицей. Когда‑то он ходил в ней по квартире, раскидывал по стульям, требовал, чтобы к вечеру она была выглажена. Я стирала, гладила, молча злилась и всё равно делала. Потому что «он устал, он зарабатывает, а ты что, устать не можешь, сидя в своей тепличке?»
Сейчас рубашка лежала на табурете, а рядом – чёрный пакет. Я взяла её в руки, поднесла к лицу. Пахла она уже не им, а нафталином и старым шкафом, но память подло подсовывала картинку за картинкой: как он стоит в коридоре, опираясь о дверной косяк, и говорит спокойным, почти ленивым голосом:
– Квартиру оформим на тебя, так легче всё провести. Потом я всё добавлю, оформим по‑честному. Ты же мне доверяешь?
Я тогда кивала. Конечно, доверяю. Он ведь «разбирается», он всегда «знает, как лучше». А потом он так же спокойно собирал вещи в чемодан, глядя мимо меня, и бросил вскользь:
– Я ухожу. Не устраивай сцен. Долги по коммуналке – это твои заботы, квартира на тебе. Я и так слишком долго тебя тащил.
Слово «долги» тогда звенело в ушах, как угрозы. Я стояла посреди кухни, среди его разбросанных по памяти фраз, и не могла вдохнуть. А он уже переписывался с той другой, к которой уходил «начать жизнь с чистого листа».
Я поморгала, отгоняя воспоминание, и решительно скомкала рубашку. Шуршание ткани показалось неожиданно громким. Пакет ждал у двери, как маленькая точка невозврата. Я уже шагнула к нему, когда раздался звонок в дверь.
Звонок был настойчивый, резкий, будто кто‑то не ждал, а требовал. Раз, ещё раз, длиннее. У меня дернулось внутри: вот так он когда‑то нажимал на меня, на мои кнопки, пока я не сдавалась.
– Иду, – крикнула я автоматически, хотя никто не обязан был ждать.
Я отложила рубашку на полку в прихожей и, не заглянув в глазок – старая привычка – повернула замок.
На пороге стоял он.
Тот самый, о котором я последние месяцы старалась думать как о чужом человеке. Но тело узнало раньше головы: ладони вспотели, горло пересохло. Он почти не изменился: та же ухоженность, та же уверенная в себе осанка. Только взгляд стал холоднее, прищуреннее. В руках папка с бумагами, под мышкой – кожаная папка потемневшего цвета, на лице – ухмылка, от которой у меня когда‑то подкашивались ноги.
– Ну здравствуй, хозяйка, – протянул он, слегка растягивая слова. – Не пригласишь?
Я машинально отступила на шаг, освобождая проход. Он вошёл, как всегда – чуть вперёд, не спрашивая, можно ли. Каблуки его туфель чётко стукнули по полу, как точка в предложении: «Я вернулся».
– Уютненько, – протянул он, медленно осматривая коридор. – Развелась тут… как это… самодеятельность. Фиалки, подушечки… Ты смотри, как расцвела без меня.
Вежливо‑ядовитый тон впивался под кожу. Я поймала себя на том, что стою, прижавшись лопатками к стене, как будто снова жду вердикт.
– Зачем ты пришёл, Игорь? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он обернулся, широко улыбнулся:
– По делу, а как же. – Он приподнял папку. – Тут кое‑какие бумаги. По закону мне положена доля жилья. Думаю, мы с тобой взрослые люди, договоримся по‑хорошему.
Слово «по закону» хлестнуло, как тряпкой по лицу. Я вдруг увидела, как меня снова выталкивают из собственной жизни, аккуратно, юридически грамотно.
– Квартира оформлена на меня, – напомнила я, цепляясь за эту фразу, как за поручень в переполненном лифте.
– Оформлена, – легко согласился он. – Но ты забываешь, кто вкладывался в ремонт, в мебель, в эту твою замечательную кухню в pastel… – он запнулся, поморщился, подыскивая слово, – в нежных тонах. Кто платил за материалы, за замену проводки. У нас с тобой фактически совместно нажитое имущество. Вот, смотри.
Он раскрыл папку и разложил на кухонном столе несколько ксерокопий. Мои глаза скользнули по печатям, подписям, каким‑то распискам. Бумага тихо шуршала, пока он перекладывал листы, словно тасуя колоду.
– Тут договор с фирмой по ремонту. Я платил. Вот переводы на твой счёт – на покупку мебели. Тут расписка, что я вносил деньги за первый взнос, помнишь? – он поднял взгляд. – Ты сама подписывала.
Я помнила. Помнила, как дрожала рука, как он торопил: «Да хватит читать каждую строчку, там стандартный текст, не выдумывай». Я тогда думала, что мы навсегда, и мне не нужно подстраховываться от собственного мужчины.
– Эти бумаги мало что значат, – пробормотала я, больше себе, чем ему.
– Это тебе так хочется думать, – мягко возразил он. – Но если я пойду в суд, а я пойду, ты останешься без половины того, что тут нажила. Приставы, опись имущества… Знаешь, как это всё неприятно? Я бы не хотел доводить.
Слово «приставы» вспороло старый страх. Мне вспомнились ночи, когда я лежала, глядя в потолок, и думала: если он вдруг решит, что это всё его, то куда я пойду? С чем? С парой пакетов одежды?
Я почувствовала, как внутри начинает шевелиться знакомое ощущение вины. Он ведь действительно вкладывался. Покупал плитку, ругался с мастерами, выбирал дверные ручки. А я… Я «сидела в своей тепличке».
– Чего ты хочешь? – спросила я.
– Всё просто, – он сел за стол, как у себя дома, и сложил руки в замок. – Либо мы сейчас спокойно подписываем соглашение, ты признаёшь за мной долю. Либо я иду по инстанциям, и дальше всё без меня решат. Тебе это нужно? Столько нервов…
Он смотрел на меня поверх доброжелательной улыбки, и в этом взгляде я видела того старого Игоря, который первым делом выяснял, что я делала неправильно.
Я глубоко вдохнула. На плите тихо шипели последние оладьи, пахло маслом и чем‑то родным, домашним, и мне вдруг стало до слёз страшно потерять этот запах, этот стол с царапинами, этот подоконник с моими фиалками.
– Я хочу посоветоваться, – сказала я. – Позвоню подруге. Она юрист.
Уголок его губ дёрнулся.
– Конечно, – великодушно кивнул он. – Звони своей подружке. Только пусть она не строит из себя умнее, чем есть.
Я найдя телефон, дрожащими пальцами набрала номер Лены. Она ответила почти сразу.
– Лена, включу громкую связь, ладно? – прошептала я. – Тут Игорь. С бумагами. Говорит, ему по закону положена доля.
– Включай, – её голос стал сухим, деловым.
Я поставила телефон на стол, включила громкую связь. Игорь тут же выпрямился, положил ладони на стол, словно сидел на приёме у чиновника, но собирался показать, кто здесь главный.
– Здравствуйте, – произнёс он медовым голосом. – Я надеюсь, вы не будете настраивать Аню против меня. Я всего лишь хочу, чтобы всё было по справедливости.
– Здравствуйте, – ответила Лена. – Анна рассказала, что квартира оформлена на неё, куплена до брака и оплачена её семьёй. Ваши затраты на ремонт и мебель не дают вам права на долю в жилом помещении. В лучшем случае вы можете попытаться взыскать часть этих расходов, если докажете их. Но забрать у неё жильё или его часть по этим бумагам вы не можете.
Он усмехнулся, но глаза его потемнели.
– Вы так уверенно говорите. Может, вам стоит сначала увидеть документы?
– Мне достаточно знать, что право собственности оформлено только на Анну, – спокойно сказала Лена. – Ваши ксерокопии не отменяют этого факта.
С каждой её фразой я будто вырастала на сантиметр. Голоса Лены и Игоря смешивались со шипением масла на плите, с приглушённым шумом подъезда за стеной. Я слушала и вспоминала, как раньше всё было наоборот: он говорил уверенно, а я мямлила что‑то в ответ.
– Послушайте, – раздражённо перебил он. – Я не мальчик, чтобы меня так отчитывали по телефону. Анна, убери, пожалуйста, эту громкоговорящую… – он запнулся, – связь. Мы сами разберёмся.
– Нет, – вырвалось у меня.
Он обернулся ко мне, удивлённо приподняв брови. Эта маленькая «нет» звякнула в кухне, как упавшая ложка.
– Я хочу, чтобы Лена слушала, – повторила я, уже твёрже. – И говорила.
Он медленно поднялся из‑за стола, будто примеряя, насколько можно на меня надавить.
– Анна, не устраивай цирк, – голос его стал жёстче. – Я пришёл по‑хорошему. Ты забыла, сколько я в эту квартиру вложил? Без меня у тебя была бы голая коробка с облезлыми стенами. Я годами тянул ваши общие расходы, пока ты «искала себя». Сейчас я просто прошу отдать мне то, что по праву должно быть моим.
– По праву – это как? – спросила из телефона Лена. – По вашему внутреннему ощущению?
Он резко повернулся к телефону, будто к живому человеку.
– Девушка, вы вообще понимаете, с кем разговариваете?
– С человеком, который пытается психологически давить на мою подругу в её же квартире, – отчётливо произнесла Лена. – Я записываю наш разговор.
Он дёрнулся, как от затрещины. Кожа на скулах натянулась.
– Записывай, – прошипел он. – Анна, ты же понимаешь, я могу прийти сюда не один. И тогда разговор будет другой. Поверь, я найду способ зайти сюда, даже если ты сейчас хлопнешь дверью перед моим носом.
Последние слова он произнёс уже громко, и я услышала за дверью лёгкое шуршание – кто‑то остановился на лестничной клетке.
Звонок в соседней квартире, чей‑то кашель. И потом знакомый сиплый голос:
– Ань, у тебя всё в порядке?
Это была баба Нина, наш подъездный ангел‑хранитель с вечной сеткой в руках. Я рванулась к двери, распахнула её. Баба Нина стояла на площадке в старом халате с цветочками, в резиновых тапочках, и буравила Игоря взглядом поверх очков.
– Это кто тут у нас голоса повышает? – спросила она. – Молодой человек, выйдите‑ка в коридор.
Игорь усмехнулся, но сделал полшага назад, оказываясь на пороге, наполовину в квартире, наполовину в подъезде.
– Я разговариваю со своей бывшей гражданской женой, – отчеканил он. – Не вмешивайтесь, пожалуйста.
– Это моя соседка и моя квартира, – спокойно ответила баба Нина. – А значит, я вмешиваюсь. Ань, не дрожи, всё у тебя будет хорошо. Молодой человек, дверной проём – граница. Хочешь кричать – кричи в подъезде. Внутрь без разрешения не заходят.
Она стала чуть сбоку, словно стеной закрывая меня. И мне вдруг захотелось расплакаться от этого простого «не дрожи».
– Я уже внутри, – холодно заметил Игорь и снова шагнул носком туфли через порог.
– Ещё один шаг – и вызовем участкового, – громко сказала из телефона Лена. – Анна, не молчи. Скажите ему, что он здесь нежеланный гость.
Он развернулся ко мне. Теперь его маска вежливости слетела. В голосе зазвенел металл:
– Либо мы решаем всё сейчас, либо я начинаю войну. Я дам тебе неделю, чтобы одуматься. Или ты сама предложишь мне компенсацию, или готовься к неприятностям. Я предупреждаю один раз.
Слово «война» отозвалось гулом в груди, как когда‑то его «я решил». Он сделал ещё один шаг внутрь, перешагивая порог уже полностью. Воздух между нами натянулся, как струна.
Я почувствовала, как в животе поднимается волна паники, но под ней, глубже, вдруг прорезалось что‑то твёрдое, как камень. Перед глазами одна за другой промелькнули сцены: как я молча поднимаю упавшую тарелку, как подписываю не читая, как уступаю, отступаю, отхожу в сторону, чтобы не мешать. И вдруг ясно стало: если сейчас я снова отойду, он так и будет ходить по моей жизни в туфлях, не снимая.
Я выпрямилась, отлипла от стены и сделала навстречу ему свой шаг – маленький, но первый настоящий.
В голове прозвучало чётко, без колебаний: отступать не буду. Ни на сантиметр. Ни из комнаты, ни из этой квартиры, ни из собственной жизни.
Он тоже сделал шаг, и мы оказались почти нос к носу. Я слышала его дыхание, тяжёлое, с какой‑то злой хрипотцой.
– Повторяю, – выговорила я, сама удивляясь, как ровно звучит голос, – ты здесь нежеланный гость. У тебя нет в этой квартире ни доли, ни права распоряжаться моей жизнью. Уходи.
– Да ты... – он осёкся, взгляд метнулся к папке у меня в руках. – Это что?
Я машинально крепче прижала её к груди. Плотный картон пах типографской краской и немного пылью – я только утром достала её с верхней полки шкафа.
– Настоящие документы, – спокойно подсказала из телефона Лена. – Те самые, на твои угрозы.
Слово «настоящие» будто свело его с ума. Он рванулся вперёд так резко, что я едва успела отшатнуться. Плечом он ударил в дверь, та жалобно скрипнула, приоткрываясь шире, и в то же мгновение его пальцы впились в край папки.
– Отдай, – процедил он. – Это моё.
– Это моё, – ответила я и потянула к себе.
Бумага зашуршала, крышка папки распахнулась, какие‑то листы вывалились, белыми прямоугольниками посыпались на пол коридора. Игорь дёрнул сильнее, меня качнуло назад, пятка соскользнула по коврику. В животе поднялась волна старого, знакомого ужаса – того самого, от которого сжимаются плечи и хочется только одного: исчезнуть.
А потом эта волна вдруг натолкнулась на камень. На то самое «не отступлю», которое уже звучало внутри.
Я разжала пальцы и, опираясь всем телом, рывком потянула дверь на себя, прижимая её к косяку, как щит. Одновременно ладонью резко оттолкнула его грудь.
Всё произошло в какой‑то размазанной секунде: его рука ещё держит папку, нога стоит на пороге, он не успевает отпрянуть. Тяжёлая дубовая дверь с глухим звуком врезается ему в скулу. Звук был такой, будто по мокрому дереву ударили поленом.
Наступила короткая, звенящая тишина. Я замерла, вцепившись в ручку. Потом услышала его сдавленный стон.
Он осел прямо на площадку, сползая по стене, как сдутый. Папка выскользнула из его рук и, крутанувшись, пролетела внутрь квартиры. Листы разлетелись по коридору, один лёг к моим босым ступням, другой прилип к коврику.
Игорь держался за лицо. Сквозь его пальцы уже сочилась тонкая красная струйка, а под глазом молниеносно расползалось тёмное пятно, будто кто‑то размазал чернильное облако.
Меня обдало ледяным жаром. В висках зазвенело: «Ударила. Ты его ударила. Что ты наделала?» Но где‑то глубже, под этим звоном, было другое: «Он больше не перешагнёт через тебя, как через коврик».
– Ань! – крикнула баба Нина так громко, как я не слышала никогда. – Ты цела?
Двери на площадке начали открываться одна за другой. Скрип, щёлканье замков, мягкий топот тапочек. Сосед с пятого этажа высунулся, в спортивных штанах и майке, сверху показалась растрёпанная женщина с ребёнком на руках.
– Она меня покалечила! – завыл Игорь, чуть не с наслаждением хватая воздух. – В своей квартире избивает! Выживает меня из моей законной собственности! Вызовите кого‑нибудь! Это нападение!
– Уже вызвали, – сухо сказала баба Нина. – Участковому давно пора было к нам заглянуть.
– Анна, дыши, – напомнила Лена из телефона. Я положила его на тумбочку у входа, включив громкую связь. Её голос вдруг стал якорем. – Ты защищалась. Дверь – это граница. Ты никого намеренно не била.
– Он ворвался, – хмуро добавил сосед с пятого. – Мы всё слышали, как он орал. Мужчина, хорош уже играть из себя бедолагу.
– Вы все свидетели, – зазвучал в коридоре голос Лены. – Пожалуйста, запомните, как всё происходило.
Снизу по лестнице донёсся торопливый стук каблуков и тяжёлых подошв. Через пару минут на площадке появился участковый: в помятой форменной рубашке, с папкой под мышкой, от него пахло дешёвым одеколоном и улицей – мокрым асфальтом, лестничной пылью.
– Так, – протянул он, окидывая взглядом меня, Игоря на полу, кровавую полоску на его пальцах, толпу соседей. – Что за переполох?
– Нападение, – Игорь вскочил почти моментально, будто боль куда‑то делась, расправил плечи. – Меня избили, выгнали из моей квартиры. Вот посмотрите, – он отнял руку от лица, подставляя участковому синяк. – Это всё она. И они, – он обвёл рукой соседей.
Баба Нина фыркнула так громко, что эхо пронеслось по подъезду.
– А вы, молодой человек, не приукрашиваете, – спокойно сказала она. – Это вы вломились, повышали голос и грозились прийти не один. Мы слышали.
– Анна, подойдите поближе, – попросила Лена. – Я хочу, чтобы меня слышали все.
Я шагнула в дверной проём, чувствуя, как трясутся колени. Телефон лежал на тумбочке, экран светился.
– Здравствуйте, – ровно сказала Лена в динамик. – Я подруга Анны, занимаюсь правом. Наш разговор с Игорем записан, так же, как и его угрозы. Квартира оформлена только на Анну, никаких прав на неё у Игоря нет. Все документы у неё в руках.
Я машинально наклонилась, собирая с пола листы. Пальцы дрожали, но строки на бумаге были чёткими, знакомыми: выписка из реестра, договор купли‑продажи, справка о том, что Игорь давно выписан. Вся эта сухая бумага сейчас пахла для меня свободой.
Участковый взял документы, пробежался глазами. Потом посмотрел на Игоря:
– Вы здесь прописаны?
– Я... был, – замялся тот. – Мы жили вместе, я вкладывался, ремонт делал, мебель покупал...
– Бумаги на долю есть? – перебил участковый.
Игорь дёрнул щекой. Там уже наливался багровый шар, делая его лицо чужим, перекошенным.
– Она мне обещала...
– Обещаниями в наших бумагах не оперируют, – устало заметил участковый. – По документам квартира полностью её. Вы здесь никто. А раз никто, то и заходить без её согласия вы не имеете права.
– Но она... она захлопнула мне дверь прямо в лицо! – Игорь снова прижал ладонь к скуле, но слёзы, которые он пытался выжать, выглядели фальшиво. – Это нападение, я буду жаловаться!
– Вы держали ногу в дверном проёме и тянули у неё из рук папку, – вмешался сосед с пятого. – Я видел. Дверь просто закрылась.
– Игорь, – прозвучал из телефона голос Лены, спокойный и ледяной, – у нас есть запись твоих угроз: о «войне», о том, что придёшь не один и найдёшь способ попасть в квартиру, даже если Анна хлопнет дверью. Если хочешь, можем приобщить это к материалам. Тогда разговор действительно будет другим.
Он на долю секунды потерял уверенность, взгляд дёрнулся к телефону, как тогда, когда он впервые узнал, что его записывают. Участковый это заметил, уголки его рта чуть дрогнули.
– Так, – он открыл свою папку. – Сейчас вы оба дадите объяснение. Вы, – он кивнул на меня, – и вы, – на Игоря. Потом я дополнительно побеседую с соседями. Но уже сейчас могу сказать: разговоры о «законной собственности» без документов – это пустые слова. А вот попытка проникновения в жилище без согласия хозяина – совсем другая история.
– Видишь, – шёпотом сказала баба Нина, трогая меня за локоть. – Держись, девочка.
Я села прямо на край обувной тумбы, ручка участкового скрипела по бумаге, пока я, спотыкаясь, описывала всё по порядку: звонок, угрозы, порог, дверь. По мере того как слова ложились на лист, внутри становилось чуть проще. Как будто происходящее уже не могло меня полностью поглотить – оно превращалось в строки, в факт, который можно рассмотреть со стороны.
Игорь заполнял свой бланк стоя, уткнувшись в стену. Кто‑то из соседей негромко хмыкнул:
– Синяк за чужие метры – дороговато обошлось, парень.
Кто‑то прыснул, быстро прикрыв рот ладонью. В этом смешке не было злобы, только усталая ирония людей, которые слишком много лет видели, как одни давят других, пользуясь чужой робостью.
– Подпись, – сказал участковый наконец, протягивая Игорю лист.
Тот поставил размашистую закорючку, стараясь не кривиться от боли. Я поймала его взгляд – в нём было столько злой обиды, что у меня на мгновение сжалось горло. Но страх, тот самый старый, уже не поднимался. Между нами теперь стояли не только дубовая дверь, но и целая стена – из соседей, из слов, из документов.
– На будущее, – участковый спрятал бумаги в папку, – если у вас есть претензии – есть суд. А угрозы, попытки давления и такие вот визиты будут только против вас же. Это понятно?
Игорь промолчал.
– Понятно? – повторил участковый жёстче.
– Понятно, – выдавил тот.
– Вот и отлично. А теперь покиньте подъезд. Медицинскую помощь сами будете искать?
Он мотнул головой. Видимо, самолюбие не позволило лишний раз признать, что больно.
Я вдруг развернулась, пошла на кухню. Морозильник заскрипел дверцей, внутри пахло холодом и завёрнутыми в пакеты полуфабрикатами. Нащупала пакет с пельменями, давно забытый в дальнем углу, и вернулась на площадку.
– На, – сказала я, протягивая пакет Игорю. Голос удивил меня своей ровностью. – Приложи. Быстрее пройдёт.
Он вздрогнул, будто я протянула не пельмени, а пощёчину. Взял пакет кончиками пальцев, прижал к щеке. Холодный пар поднялся в воздухе.
– Благородная, – негромко пробормотал кто‑то сзади.
– Вежливая, – поправила баба Нина. – Лёд к льду.
Старые ступени под ногами Игоря жалобно скрипнули, когда он начал спускаться вниз, прижимая к лицу шуршащий пакет. Шаги постепенно стихли, растворяясь где‑то между этажами. Двери по очереди закрывались, соседи расходились, перекидываясь короткими фразами:
– Если что – зови, слышала?
– У меня зять в охране работает, могу подсказать...
– Не бойся, девочка, вместе справимся.
Когда за участковым захлопнулась нижняя дверь, в подъезде воцарилась редкая тишина. Я закрыла свою дверь на все замки, прислонилась лбом к холодному дереву и впервые за этот день позволила себе дрожать. Руки тряслись мелкой дрожью, в горле стоял ком, но в груди, под всем этим, расправлялось что‑то новое, непривычное. Как будто в этой дубовой двери наконец‑то появился настоящий, крепкий засов – внутри меня.
Квартира постепенно стихла, как поле после битвы. В коридоре лежали разбросанные листы, маленькие белые островки на старом линолеуме. Я медленно собрала их, аккуратно сложила обратно в папку, провела ладонью по картону, словно по живому.
Потом пошла по комнатам. В спальне, в дальнем углу шкафа, нашлась его старая рубашка с потертыми манжетами, пахнущая чужим потом и выветрившимся одеколоном. На полке стояла кружка с отколотым краем, которую он когда‑то притащил с работы, на балконе валялась его потрёпанная сумка с оторванной ручкой.
Я складывала всё это в огромный мусорный мешок – рубашку, кружку, сумку, пару смешных безделушек, которые когда‑то казались милыми. Пахло пылью, тряпками и чем‑то ещё – прошлым, которое, оказывается, тоже имеет запах. Каждая вещь, летящая в мешок, звучала тихим, но отчётливым хлопком. Как маленький личный выстрел в воздух.
У подъездного мусорного бака дул сырой ветер. Пакет тяжело бухнулся на дно железного контейнера, отозвавшись глухим эхом. Я постояла секунду, глядя на закрытую крышку, потом развернулась и пошла обратно, чувствуя невиданную лёгкость в плечах.
Вечером пришёл мастер по замкам – невысокий, с натруженными руками и добрыми глазами. В коридоре запахло железной стружкой и чем‑то масляным. Старый замок он снял быстро, положил в сторонку, как больной зуб, который наконец‑то вырвали. Новый защёлкивался иначе – глубже и увереннее. Когда он, проверяя, несколько раз открыл и закрыл дверь, в этом глухом звуке было что‑то похожее на уверенную точку в конце длинного, запутанного предложения.
– Теперь просто так не проломятся, – сказал мастер, вытирая руки тряпкой. – И на будущее – если кто придёт без приглашения, сразу звоните, не тяните.
Через несколько дней мы с Леной сидели у меня на кухне. На столе лежал договор с её знакомой – юристкой, которая согласилась сопровождать все возможные разбирательства. Чистые листы пахли типографской свежестью, рядом стояла кружка горячего чая с мятой. Я выводила свою фамилию под строчками, где чёрным по белому было написано, что теперь у меня есть человек, который будет стоять рядом, если кто‑то снова решит надавить.
Когда договор был подписан, Лена улыбнулась:
– Это, Ань, твой личный щит. Бумажный, но очень крепкий.
Я поставила папку с документами – все эти справки, выписки, договоры – на полку в комнате. Рядом с фотографией родителей и старой керамической вазочкой. На корешке наклеила малюсенькую бумажку и, усмехнувшись, вывела: «Моя свобода».
В тот же вечер я постучала к бабе Нине. В руках у меня была тарелка с пирогом – я испекла его поспешно, тесто пахло ванилью и тёплым маслом.
– Это ещё что за праздник? – удивилась она, пропуская меня в свою крошечную, но всегда тёплую кухню.
– Праздник освобождённой территории, – ответила я, вдруг смутившись собственных слов, но баба Нина только довольно хмыкнула.
Через полчаса у меня на кухне сидели она, сосед с пятого и молодая пара с ребёнком из соседней квартиры. Кипел чайник, на столе дымился пирог, было тесно, душно и необыкновенно уютно. Они говорили о погоде, о ценах, о том, как давно в подъезде не меняли лампочку, а между делом – о том, что теперь, если Игорь сунется, они уже не промолчат.
– Мы же тут все как одна семья, – сказала баба Нина, наливая себе чай. – Кого из семьи в беде бросают?
Вечером, когда все разошлись, я подошла к окну. Город снизу светился, как разбросанные по тёмному бархату огни. Машины ползли по дороге, окна чужих квартир мерцали жёлтыми квадратиками. Я смотрела на всё это и вдруг очень отчётливо почувствовала: вот эта комната, этот подоконник под моими ладонями, этот запах свежего пирога и чая – всё это только моё. Не по чьему‑то разрешению, не «временно», не «посмотрим, как будет дальше», а по праву.
Я впервые за долгое время дышала полной грудью. В груди было тихо и светло. Никаких чужих шагов за дверью, никаких полузакрытых претензий и «мы ещё посмотрим».
Я была единственной и полноправной хозяйкой не только этой квартиры, но и собственной судьбы.