Марина нашла документы случайно — они выпали из папки, когда она искала свидетельство о рождении дочери для детского сада. Три листа с гербовой печатью, подпись нотариуса, знакомый почерк мужа внизу страницы. Дата — позавчерашняя. И имя получателя квартиры, которую они ждали четыре года, — Зинаида Павловна Крылова. Свекровь.
Руки Марины задрожали так сильно, что бумаги рассыпались по полу. Она опустилась на колени прямо посреди коридора, собирая листы непослушными пальцами, и читала снова и снова, надеясь, что глаза её обманывают. Но буквы складывались в одни и те же слова: дарственная. Безвозмездная передача. Квартира по адресу Речная, дом семь, квартира сорок два. Та самая квартира, которую завещала им бабушка Кости перед уходом из жизни.
— Мама, ты чего на полу сидишь? — раздался из комнаты голосок четырёхлетней Вики.
Марина сглотнула, пытаясь придать голосу спокойствие.
— Ничего, солнышко. Мама просто ищет одну бумажку. Иди мультики смотри.
Она дождалась, пока дочь уйдёт, и медленно поднялась. Ноги не слушались. В висках стучала кровь, а перед глазами плыли круги, как бывает перед обмороком. Четыре года. Четыре года они ютились в однокомнатной квартире свекрови, слушая её ежедневные упрёки и терпя её бесконечный контроль. Четыре года Марина ждала, когда закончится оформление наследства и они наконец переедут в свой угол. И вот теперь, когда до новоселья оставалось две недели, муж просто взял и переписал их будущее на свою мать.
Костя пришёл с работы в восемь вечера. Он был весёлый, насвистывал что-то под нос, принёс пакет с продуктами и даже купил Вике шоколадное яйцо с игрушкой.
— Привет, мои хорошие! — он чмокнул дочь в макушку и потянулся к Марине, чтобы обнять, но она отстранилась.
— Вика, иди в комнату, — сказала Марина ровным голосом. — Нам с папой нужно поговорить.
Костя нахмурился, почувствовав что-то неладное.
— Что случилось? На работе проблемы?
Марина молча протянула ему бумаги. Костя взял их, пробежал глазами, и его лицо окаменело. Он положил документы на кухонный стол и потёр переносицу — жест, который Марина за семь лет брака научилась распознавать как признак того, что муж собирается врать.
— Откуда это у тебя?
— Из твоей рабочей сумки. Искала Викино свидетельство. Костя, что это?
— Ты роешься в моих вещах? — он попытался перейти в наступление, но голос звучал неуверенно.
— Не уходи от ответа. Ты переписал нашу квартиру на свою мать. Зачем?
Костя сел на табуретку и уронил голову в ладони. Он сидел так долго, целую вечность, пока Марина стояла над ним и ждала. Наконец он заговорил — тихо, глухо, не поднимая глаз.
— Мама попросила.
Эти два слова упали между ними как топор палача.
— Попросила, — медленно повторила Марина. — Твоя мать попросила тебя отдать ей квартиру, которую нам завещала твоя же бабушка. И ты просто взял и отдал.
— Ты не понимаешь! — Костя вскинул голову, и в его глазах блеснуло что-то похожее на обиду. — Мама болеет. У неё давление скачет, сердце прихватывает. Врачи говорят, ей нельзя волноваться. А она так переживает из-за этой квартиры, ночами не спит. Говорит, бабушка её обделила несправедливо, всё внуку оставила, а дочь забыла.
— Бабушка Клава оставила квартиру тебе, потому что ты за ней ухаживал последние годы, — напомнила Марина, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Пока твоя мать приезжала раз в месяц «попить чаю». Ты возил бабушку по врачам, покупал ей лекарства, сидел с ней в больнице. Это было её желание — отблагодарить тебя.
— Мама считает иначе!
— А ты? Ты как считаешь?
Костя снова опустил взгляд.
— Я считаю, что мать у меня одна. И если ей для спокойствия нужна эта бумажка — я не могу ей отказать. Она же не выгонит нас на улицу. Мы будем там жить, просто квартира будет оформлена на неё. Какая разница, чьё имя в документах?
Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Этот мужчина, который клялся ей в любви, который обещал заботиться о ней и дочери, только что одним росчерком пера лишил свою семью единственного шанса на независимость.
— Разница огромная, Костя, — её голос стал холодным и твёрдым. — Пока квартира на тебе, мы — хозяева. Мы решаем, как жить, кого приглашать, когда ремонт делать. А когда она на твоей матери, мы — приживалы. Которых можно выставить за дверь в любой момент.
— Мама никогда так не сделает!
— Твоя мать четыре года говорит мне, что я неправильно воспитываю Вику, плохо готовлю, мало зарабатываю и вообще недостойна её сына. Ты думаешь, она упустит шанс выгнать меня, когда у неё будет козырь в виде документов на квартиру?
— Ты преувеличиваешь! Мама просто старой закалки, она так воспитана. Но она нас любит!
Марина горько усмехнулась. Любит. Свекровь «любила» так, что за четыре года совместной жизни Марина ни разу не услышала от неё доброго слова. Только бесконечные замечания: почему суп пересолен, почему ребёнок бегает по квартире, почему невестка купила новое платье вместо того, чтобы отложить деньги. Каждый вечер превращался в экзамен, который Марина неизменно проваливала.
— Я хочу поговорить с твоей матерью, — сказала она. — Прямо сейчас.
— Сейчас поздно, она уже спит.
— Значит, завтра. И ты пойдёшь со мной.
На следующий день они пришли к свекрови втроём — Вику пришлось взять с собой, оставить было не с кем. Зинаида Павловна встретила их на пороге в нарядном халате, с уложенными волосами — словно готовилась к этому визиту. Её взгляд скользнул по Марине с плохо скрытым торжеством.
— Проходите, дети. Чай будете?
Они сели за стол в большой комнате, где на стенах висели фотографии молодого Кости в разные годы — но ни одной фотографии с Мариной или Викой. За четыре года свекровь так и не повесила ни единого снимка внучки.
— Зинаида Павловна, — начала Марина, стараясь держать голос ровным. — Я нашла документы на квартиру. Хочу понять, что происходит.
Свекровь отпила чай из фарфоровой чашки и аккуратно промокнула губы салфеткой.
— Происходит то, что должно было произойти с самого начала. Квартира моей матери возвращается в семью.
— Она и была в семье. Принадлежала вашему сыну, моему мужу.
— Принадлежала мальчику, которого охмурила провинциальная девица без роду без племени, — голос свекрови стал жёстким. — Я четыре года наблюдала, как ты вьёшь вокруг Кости свои сети. Думаешь, я не понимала твоей игры? Ты женила его на себе ради жилплощади. А теперь, когда квартира досталась нам, ты боишься, что твоя афера провалилась.
Марина почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Я вышла за Костю по любви. И семь лет живу с ним, рожала ему дочь, работаю наравне с ним.
— Работаешь? — свекровь презрительно фыркнула. — Сидишь в своём офисе, бумажки перекладываешь. Это ты называешь работой? Мой сын вкалывает на заводе по двенадцать часов, а ты только и умеешь деньги тратить.
— Мама, — подал голос Костя. Его лицо было бледным и несчастным. — Давай не будем ссориться. Марина просто хочет понять.
— А чего тут понимать? — Зинаида Павловна повернулась к сыну. — Всё просто. Квартира записана на меня. Вы можете в ней жить, я же не зверь. Но распоряжаться ею буду я. И продавать, если понадобится, тоже буду я. Мало ли что в жизни случится. А вдруг эта твоя решит с тобой развестись и половину отсудить?
Марина вздрогнула, как от пощёчины. Вот он, истинный мотив свекрови. Не забота о здоровье, не справедливость. Страх. Животный, собственнический страх потерять контроль над сыном.
— Я не собираюсь разводиться, — процедила Марина.
— Все так говорят. А потом — хоп, и половина квартиры уходит чужой женщине с ребёнком. Нет уж, я своего сына в обиду не дам.
Марина посмотрела на Костю. Он сидел, опустив голову, и молчал. Не защищал жену, не возражал матери. Просто молчал, как всегда, когда между двумя женщинами возникал конфликт.
— Костя, — тихо сказала Марина. — Скажи что-нибудь.
Он поднял на неё виноватый взгляд.
— Мариш, может, мама права? Ну, в чём-то? Бабушка действительно хотела, чтобы квартира осталась в семье Крыловых. А ты ведь не Крылова.
Эти слова ударили больнее всего. Семь лет брака, общий ребёнок — и она всё ещё «не Крылова». Чужая. Временная. Та, которую можно выставить, если что-то пойдёт не так.
Вика, до этого тихо рисовавшая в своём блокноте, вдруг подняла голову.
— Мама, почему бабушка Зина на тебя кричит?
— Она не кричит, солнышко, — машинально ответила Марина.
— Кричит. Я слышала. Она сказала, что ты плохая.
Зинаида Павловна поджала губы.
— Ребёнок совершенно не воспитан. В её возрасте нужно молчать, когда взрослые разговаривают.
— Не смейте делать замечания моей дочери, — голос Марины стал ледяным.
— Я бабушка этого ребёнка! Я имею право!
— Вы — женщина, которая за четыре года ни разу не сводила внучку в парк, не купила ей подарок на день рождения и не назвала её по имени. Для вас она «ребёнок». Какая вы бабушка?
Свекровь побагровела от гнева.
— Костя! Ты слышишь, как она со мной разговаривает? В моём собственном доме!
— Марина, — Костя повысил голос. — Хватит. Не надо устраивать сцены.
— Сцены? — Марина медленно встала из-за стола. — Твоя мать только что призналась, что отобрала у нас квартиру, чтобы защитить тебя от меня. А ты просишь не устраивать сцены?
— Она не отобрала! Она просто…
— Просто что, Костя? Подстраховалась? На случай, если твоя жена окажется мошенницей?
Костя молчал. Его молчание было красноречивее любых слов.
Марина взяла дочь за руку.
— Вика, собирайся. Мы уходим.
— Куда это вы уходите? — всполошилась свекровь. — Обед ещё не готов!
— К себе.
— К себе? — свекровь торжествующе улыбнулась. — И куда это «к себе»? В квартиру, которая записана на меня? Или в съёмную однушку на окраине?
Марина остановилась в дверях. Она обернулась и посмотрела на свекровь долгим, тяжёлым взглядом.
— Я найду выход, Зинаида Павловна. Я всегда его нахожу. В отличие от вашего сына, я умею принимать решения.
Она вышла, держа дочь за руку. Костя догнал её уже на улице.
— Марина, подожди! Ты куда?
— Домой. В твою квартиру. Пока она ещё формально наша.
— Мариш, давай поговорим. Ты всё неправильно поняла!
Марина резко остановилась и развернулась к мужу.
— Что именно я неправильно поняла, Костя? Что твоя мать годами мечтала от меня избавиться? Или что ты даже пальцем не пошевелил, чтобы защитить свою семью?
— Я защищаю семью! Я работаю, деньги приношу!
— Деньги — это не защита. Защита — это когда ты встаёшь на сторону жены и ребёнка, а не бежишь выполнять приказы матери. Ты подписал дарственную, Костя. Ты продал наше будущее за мамино одобрение.
— Я не продавал!
— Продал. Ты выбрал. И выбрал не нас.
Она развернулась и пошла к остановке, не оглядываясь. Вика семенила рядом, крепко держась за мамину руку.
— Мама, мы будем жить в новой квартире?
— Не знаю, солнышко. Но мы обязательно будем жить хорошо. Я тебе обещаю.
Вечером того же дня Марина сидела на кухне съёмной квартиры свекрови и составляла список. Она всегда любила списки — они помогали привести мысли в порядок. Первый пункт: позвонить юристу. Второй: узнать условия ипотеки. Третий: обновить резюме. Четвёртый…
Дверь хлопнула. Костя вернулся с работы.
— Ты здесь, — сказал он с облегчением. — Я думал, ты уйдёшь к родителям.
— Мои родители живут за пятьсот километров, Костя. Куда я пойду с ребёнком?
Он сел напротив неё, потянулся взять её за руку, но она отодвинулась.
— Марин, я всё исправлю. Поговорю с мамой. Попрошу переписать обратно.
— Она не согласится.
— Тогда я… я не знаю. Подам в суд.
— На собственную мать? Ты сам эту дарственную подписал, добровольно. Ни один суд не отменит.
Костя сник.
— Тогда что делать?
Марина подняла на него глаза. В них больше не было ни любви, ни надежды. Только холодная решимость.
— Я подаю на развод, Костя.
Он вздрогнул, словно его ударили.
— Что? Нет! Из-за какой-то квартиры?
— Не из-за квартиры. Из-за того, что я поняла: для тебя я всегда буду на втором месте. После мамы, после её капризов, после её спокойствия. Ты никогда не встанешь на мою сторону, потому что ты так устроен. Ты не можешь сказать ей «нет».
— Могу! Я скажу!
— Ты уже не сказал. Когда это было важно — ты промолчал. Ты позволил ей унижать меня годами. Ты позволил ей отобрать наше будущее. И даже сейчас ты не понимаешь, что сделал.
— Я понимаю! Марина, дай мне шанс! Один шанс!
Она покачала головой.
— Я давала тебе шансы семь лет. Каждый раз, когда твоя мать называла меня лентяйкой — я ждала, что ты заступишься. Каждый раз, когда она критиковала Вику — я надеялась, что ты скажешь хоть слово. Но ты молчал. Всегда молчал.
Костя закрыл лицо руками.
— Что мне делать?
— Не знаю. Это больше не моя проблема.
Марина встала из-за стола.
— Я заберу Вику и уеду к родителям на время. Пока оформляем документы. Потом найду жильё здесь, ближе к работе.
— А как же я?
— Ты? — Марина горько усмехнулась. — Ты останешься с мамой, Костя. Она этого всегда хотела. Теперь у неё есть и квартира, и сын. Полный комплект.
Она ушла в комнату собирать вещи. Костя сидел на кухне, глядя в пустоту. В соседней комнате телевизор бормотал что-то про прогноз погоды. Где-то за стеной соседи громко смеялись. А его жизнь, которая ещё вчера казалась устойчивой и правильной, рассыпалась на осколки.
Через полчаса Марина вышла с двумя чемоданами. Вика, сонная и притихшая, держалась за её руку.
— Марин, — хрипло сказал Костя. — Я позвоню. Каждый день.
— Не надо. Общайся с Викой, она твоя дочь. А мне звонить не надо.
— Ты же не можешь вот так просто уйти!
Марина остановилась у двери.
— Это ты не можешь, Костя. Ты не можешь уйти от мамы, не можешь ей возразить, не можешь принять самостоятельное решение. А я — могу. И именно поэтому я ухожу.
Дверь закрылась с тихим щелчком.
Костя остался стоять в пустой прихожей. На вешалке ещё болтался лёгкий шарфик Марины — тот самый, голубой с белыми цветами, который он подарил ей на годовщину. Он взял его в руки, прижал к лицу. Пахло её духами, шампунем, домом.
Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от мамы: «Сынок, ну что? Образумил свою? Приезжай вечером, пирожки испеку».
Костя смотрел на экран и чувствовал, как внутри что-то рвётся. Он победил. Мама победила. Квартира осталась в семье Крыловых. Всё, как она хотела.
Только почему-то эта победа имела вкус пепла.
Он сел на пол прямо в прихожей, прислонившись спиной к холодной стене, и впервые за много лет заплакал. Не от жалости к себе — от осознания. Он выбрал маму. И этот выбор стоил ему всего, что действительно имело значение.
А Марина тем временем ехала в такси через ночной город, крепко обнимая спящую дочь. Впереди были трудности — съёмное жильё, суды, одинокие вечера. Но впервые за семь лет она чувствовала себя свободной. Свободной от вечных придирок свекрови, от молчаливого предательства мужа, от унизительной роли «не-Крыловой».
Она начинала новую жизнь. Для себя и для дочери. И в этой жизни больше не будет места людям, которые ставят чужое одобрение выше своей семьи…