Весна. В высокой, почти пустой комнате — рояль. Молодой человек, еще бледный от ночи, исполняет Рождественскую ораторию Баха. Не для публики, а для самого себя, для этих стен, для наступающего утра.
На полированной крышке рояля, черной как зеркало предрассветной реки, лежат цветы. Скромные, полевые — не то подснежники, не то фиалки, принесенные в дар музыке, этой весне, этому мгновению.
Его руки — легкие, послушные тени — бегут по клавишам. Они ловят золотые нити фуг, строят хрустальные дворцы хоралов. И кажется, это не он играет, а сам рассвет, медленно разливающийся за окнами, обретает голос. Свет и звук плетут одну вязь: «Ликуйте, спасенье пришло...»
Оратория — о Рождестве, о зиме. Но здесь, сейчас, в этой комнате, она — о Воскресении. О том, как из-под снега пробивается первая трава. Как из тишины рождается торжество. Как за окончанием «Аллилуйи» наступает не тишина, а тихий, чистый, победивший тьму рассвет.
Он замирает, взяв последний аккорд. Руки покоятся на клавишах среди лепестков. На полу ложится длинная, худая тень. А за окном — уже не ночь, а ранняя, росистая, баховская весна.
Продолжение