У собак странные отношения со временем.
Мы ставим будильник, заглядываем в календарь, говорим «ой, уже ночь».
Собаки просто живут — и тем не менее умудряются появляться у двери ровно за пять минут до прихода хозяина, выть в тот момент, когда «где-то там» кто-то только собирается заплакать, и садиться под кровать именно в те ночи, когда человеку особенно одиноко.
Если бы это можно было как-то монетизировать, я бы давно открыл «Службу собачьих предчувствий». Но пока приходится работать ветеринаром и слушать истории вроде: «Доктор, у нас пёс воет строго по расписанию, что с ним не так?»
С этим как раз и пришла ко мне однажды семья.
Сначала в кабинет влетел подросток — худой, высокий, с таким видом, будто родители принудили его на сеанс семейной терапии.
За ним осторожно протянулась женщина — та самая категория «я держусь, но внутри уже год как всё трещит»: хорошая стрижка, аккуратная куртка, под глазами — тень недосыпа, на лице — усталое ироничное «ну давайте, удивите меня».
И третьим вошёл он.
Кобель. Средний рост, не то лайка, не то дворянин с северными корнями: густая бело-серая шерсть, умные тёмные глаза, в которых было сразу всё — и недоверие, и любопытство, и какая-то тихая горечь. На вид лет пять.
— Это наш Рекс, — сообщил подросток. — Хотя он вообще не откликается.
Рекс на слово «Рекс» даже ухом не повёл. Зато внимательно посмотрел на меня.
— А как вы его раньше звали? — машинально уточнил я, потому что это «наш Рекс» прозвучало как «наш Жигули, зато недорого».
Женщина чуть замялась:
— Мы его забрали уже взрослым, — сказала она. — Из соседнего подъезда. Там бабушка умерла, его оставили знакомые, но… в общем, выживал сам. Мы решили, что так нельзя, взяли к себе. Там он был Шанти. Но сын сказал, что «Шанти» — это странно, и мы переименовали.
Подросток фыркнул:
— Ну правда, «Шанти»… Это же не собака, а йога-тур.
Пёс при слове «Шанти» дернул ухом. При слове «Рекс» — снова никак.
Я мысленно поставил галочку: «Имя он помнит. Хозяев — тоже, скорее всего».
— Ладно, — сказал я вслух. — Я Пётр. Что у нас случилось с… — я чуть заметно подчеркнул, — Рексом?
Женщина вздохнула:
— Он выть начал, — сказала она. — Причём не «иногда», а… строго по расписанию.
— По расписанию?
— Каждый день, — вмешался сын. — В 23:40. Не в одиннадцать, не в двенадцать. В 23:40, доктор! Я проверял!
— Да ты всё равно до часа в телефоне сидишь, — автоматически отрезала мать.
— Так мне не заснуть, он же воет, как будто его режут! — взорвался подросток. — И соседи уже приходили: «Уберите эту сирену».
Он вздохнул и добавил тихо:
— Так классный же пёс. Но это просто жесть.
Рекс между тем лежал на полу у её ноги, положив голову на лапы. Вид у него был такой, будто он честно отработал смену «быть хорошим мальчиком», а сейчас его вызывают на ковёр.
Осмотр по всем правилам показал, что в физическом плане кобель — мечта врача.
Сердце стучит ровно, лёгкие чистые, суставы на месте, зубы не гнилые, уши без сюрпризов. Никаких болей при движении, никаких скрытых «ой» на нажатия.
— По здоровью всё у нас вполне прилично, — подвёл я итог. — Когда вы заметили, что он воет?
Женщина немного подумала:
— Месяца два назад, наверное, — сказала она. — Первое время просто скулил, мы думали, адаптируется. А потом вот это началось…
— До этого вёл себя спокойно?
— Да, — вздохнула она. — Сын с ним гулял, я дома, всё как у людей. Мы даже радовались, что пес «сразу наш», без проблем.
Подросток кивнул:
— Он вообще крутой. Идём гулять — радуется, играет. Дома… — он почесал затылок, подбирая слова, — нормальный. Но как будто всё время прислушивается к чему-то.
— А воет только в одно время? — уточнил я. — 23:40. Никогда раньше, позже?
— И ещё иногда ближе к утру, — призналась женщина, глядя в пол. — В четыре где-то. Но там уже не так. А вот этот, вечерний, стабильно.
— Каждый день?
— Ну, если мы дома, да. Если мы, например, уехали к родителям — соседи говорят, тоже воет. Они уже время называют без нас, — горько усмехнулась она.
Собака у моих ног тяжело вздохнула.
Я посмотрел ему в глаза и неожиданно для себя спросил:
— А до бабушки он с кем жил?
— Всю жизнь с ней, — ответила женщина. — Она его щенком взяла. Они вместе гуляли, она его как ребёнка… ну вы знаете.
Я кивнул. Я знал.
— Вы с этой бабушкой были знакомы? — спросил я.
— Ну, по-соседски, — пожала она плечами. — «Здравствуйте — здравствуйте». Видела, как она с ним гуляла, как ругала за бродячих кошек. Когда она умерла, внуки приехали, ключи взяли, квартиру закрыли. Пёс выл в подъезде, пока мы его не забрали.
Подросток поморщился:
— Он тогда тоже воем занимался. Но тогда понятно было — хозяйка умерла. А сейчас-то что? Живёт, ест, гуляет. Чего ему ещё?
Пёс перевёл на него взгляд, в котором было примерно: «Вот ты вырастешь, тебя выдернут из твоей жизни и скажут «чего тебе ещё», посмотрим, как запоёшь».
Честно говоря, в этот момент у меня уже чешутся руки достать блокнот и нарисовать стрелки: «бабушка умерла, пса забрали, стая поменялась, новая жизнь, а он воет в одно и то же время». Но ветеринарный опыт меня давно научил: если хочется теорий, надо сначала посмотреть, как это выглядит вживую.
— Смотрите, — сказал я. — По здоровью у нас всё хорошо, таблетки от «воя по расписанию» не изобрели. Это явно история не про печени и селезёнки, а про голову. Его и вашу.
Женщина устало усмехнулась:
— В том смысле, что нам бы не к вам, а к психотерапевту?
— Это я почти всем говорю, — честно сказал я. — Но в вашем случае я ещё и к вам домой хочу. Посмотреть, как он выть собирается.
Подросток оживился:
— К нам домой? Серьёзно?
— Серьёзно, — кивнул я. — Сколько у вас до 23:40 времени?
— Если сейчас, — посмотрела на часы женщина, — то… часа два.
— Успею доехать, поесть, подумать о вечном, — сказал я. — А потом приеду к вам наблюдать собачий сеанс связи со вселенной.
И вот я вечером стою у подъезда типовой многоэтажки. Девятый этаж, лифт, знакомый кошачий аромат лестничных пролётов и жженой еды.
Квартира — аккуратная: прихожая, кухня, зал, две комнаты. В воздухе пахнет борщом, стиральным порошком и чем-то ещё едва уловимым — старым шкафом, наверное, оставшимся от бабушкиной мебели.
Рекс встречает меня без воодушевления, но и без агрессии. Понюхал, убедился, что я тот самый странный человек с приятным запахом клиники, и отступил в сторону.
— Всё как обычно, — сказал я. — Не обращайте на меня внимания. Делайте, что делаете.
Женщина — её зовут Лена, я только в истории вечно забываю сразу представить — налила всем чай, поставила тарелки в мойку, сын ушёл в свою комнату «уроки делать» (то есть переписываться, понятно же).
Я устроился на кухне с блокнотом, как антрополог, наблюдающий за племенем: «самка человека в естественной среде…»
— Вы обычно во сколько ложитесь? — спросил я.
— Вот как раз к одиннадцати собираюсь, — ответила Лена. — Вытирать его начинаем примерно тогда же.
Часы на стене размеренно тикали, как маленький барабанщик.
22:50.
Рекс лежит на коврике в коридоре, ближе к входной двери. Не спит — дремлет, уши насторожены.
23:10.
Сын вышел из комнаты, закинул в микроволновку пиццу, шумел дверцами. Рекс поднялся, прошёл за ним, сел на пороге кухни. Смотрит — то на него, то на дверь.
23:30.
В квартире стало тихо. Сын ушёл обратно к себе, Лена включила ночник в зале, потянулась за пледом.
Рекс встал.
Неторопливо, как человек, которому предстоит неприятная, но знакомая работа.
Он прошёлся по коридору, заглянул в кухню, обнюхал дверь, ведущую на лестничную площадку. Сел прямо напротив неё.
Уши — вперёд.
Взгляд — вдаль, сквозь стену.
23:38.
Он поднял голову. Я даже успел посмотреть на часы: действительно, 23:38. В комнате было тихо — даже холодильник, кажется, стыдливо замолчал.
23:40.
Рекс открыл рот и выдохнул.
Это был даже не вой, а длинный, тягучий звук, что-то между стоном и песней. Ни «ау», ни «гав», а что-то своё, собачье.
Он выл не громко — не так, как на луну воют в фильмах. Он выл так, будто сам себя сдерживал, чтобы не разбудить тех, кто спит, но при этом — чтобы его услышали.
Лена зажмурилась.
— Вот, — прошептала она. — Пошло.
У меня по спине пробежали мурашки. Потому что звук был… слишком правильный. Слишком знакомый, из тех, что я слышу в клинике, когда собака не понимает, почему её оставили в стационаре без хозяина.
И тогда я поймал ещё одну деталь: воет он не просто так.
Между этими протяжными «ууу» он иногда… прислушивается.
Как будто ждёт ответа.
— Лена, — тихо спросил я, когда он ненадолго замолчал. — А бабушка… вот та, у которой он жил… Она во сколько обычно ложилась?
Лена вздрогнула:
— Вы тяжёлый человек, Пётр, — нервно усмехнулась она. — В смысле — в тему.
Она опустилась на табуретку.
— Она всегда говорила: «Я лягу не раньше, чем за детей помолюсь». Дети — это мы и внуки. Она была из старой закалки. В одиннадцать начинала читать свои молитвы. Я когда к ней заходила, даже ругалась: «давай раньше, тебе отдыхать надо».
Голос её дрогнул.
— Она тут, в этом подъезде, всю жизнь, — продолжила Лена. — И так и делала: ближе к двенадцати садилась на свою кровать, доставала книжечку, начинала бубнить. Пёс ложился рядом, на коврик, голову на лапы — и слушал.
Она улыбнулась сквозь слёзы:
— Это выглядело… как два старых монаха. Один читает, второй поддакивает.
Рекс выл между тем размеренно, как метроном, и в его голосе было чего угодно — страх, тоска, ожидание — но не было истерики. Это не крик «мне плохо», это было «я здесь, ты слышишь?»
— Она умерла ночью? — спросил я.
— Да, — кивнула Лена. — Как раз в это время. Соседка позвонила, говорит: «что-то тихо у неё, не слышно молитв». Пришла — а она уже… — она не договорила.
Рекс в этот момент сделал короткую паузу.
Положил голову на лапы.
— Понятно, — тихо сказал я, больше себе. — У него тут не расписание. У него… смена. Он в это время с ней «на связи».
Лена посмотрела на меня так, будто я сказал что-то очень важное.
— Вы верите в это? — спросила она.
— Я верю в привычки, — ответил я. — И в то, что собака, которой девять лет каждый вечер в одно и то же время читали под ухо одни и те же слова, не перестаёт их ждать только потому, что мы сказали: «всё, спектакль окончен».
Она потерла виски:
— Получается, он её ждёт?
— Получается, да, — кивнул я. — И в определённое время вечером — и, видимо, ещё под утро, когда она вставала «на ранние молитвы», — он просто выдыхает всё то, что накапливается за день.
Вопрос «что с этим делать» повис в воздухе сам.
— Что, теперь так и будет всю жизнь? — спросила Лена. — Его же соседи… да и мы, если честно, уже на нервах.
Рекс как будто понял, что сейчас обсуждают его будущую карьеру ночного певца, и тихо вздохнул.
— Как минимум, нельзя за это ругать, — сказал я. — Он не «портит вам жизнь», он переживает. Любой окрик «заткнись уже!» он воспринимает как «перестань помнить».
Подросток высунулся из комнаты:
— Мам, ну мы же не ругаем? Ну… почти.
— Мы шикаем, — призналась Лена. — И иногда я его увожу на кухню, закрываю дверь.
— А он?
— Стоит у двери, воет в неё.
«Ну да, — подумал я. — Мы закрываем дверь, они воют в двери. Стандартная схема».
— Можно попробовать сделать так, — сказал я, — чтобы он не выл в одиночестве.
— Это как? — насторожилась Лена.
— Вы же всё равно в это время ещё не спите?
— Не спим.
— Тогда перестаньте делать вид, что «ничего не происходит», — предложил я. — Сядьте рядом. Возьмите его к себе, погладьте, поговорите.
— О чём? — удивилась она.
— Хотя бы о том, что вы её тоже помните, — пожал плечами. — Вы же её мамой называли?
Лена кивнула.
— Вот. Скажите вслух. Вам, возможно, самой хуже станет в первый раз, но собаке — лучше. Потому что она наконец услышит, что эта боль не только его личная обязанность.
Она задумалась.
— Вы предлагаете… молиться с собакой? — попыталась пошутить.
— Если хотите, можете и так, — усмехнулся я. — Можно просто посидеть. Но важно, чтобы он чувствовал: в это время стая вместе. Не он один воет в темноту, а вы рядом.
Подросток, который слушал из коридора, вмешался:
— То есть типа… минуты памяти?
— Да, — сказал я. — Только у вас это будет не минута, а десять-пятнадцать. На меньше он не согласен.
Рекс медленно подошёл, положил голову Лене на колени. В его движениях было так много «ну наконец-то до вас дошло», что мне даже стало неловко.
Мы ещё поговорили о бытовом:
— увеличить нагрузку днём;
— не оставлять его на ночь один в полной тишине;
— убрать лишние раздражители (телик, скандалы на этой же самой минуте — собаки всё цепляют).
Таблетки я не назначал принципиально. Ломать химию мозга, которая держится на памяти, — всё равно что валерьянкой заливать фотографию в рамке.
Через пару недель Лена сама позвонила:
— Пётр, можно я просто расскажу, как у нас дела?
Я как раз сидел в клинике между приёмами и ковырялся в бумагах. Голос у неё был уже не такой натянутый.
— Рассказывайте, — сказал я.
— Мы сделали, как вы говорили, — начала она. — Первый раз… это было странно. Он встал к двери как обычно, я подошла, села рядом на коврик. Сын тоже вышел, сел на пол.
Она вздохнула.
— Он начал выть. И я… не выдержала, заплакала. В голос, как в дешёвом сериале. Сын сначала испугался, а потом обнял меня. Сказал: «Мам, я тоже по бабушке скучаю, просто не знаю, как это говорить».
У меня в горле что-то ёкнуло.
— И как Рекс?
— Он сначала выл, — сказала Лена, — а потом… перестал. Лёг, положил голову мне на ноги. Как будто сказал: «ну всё, я своё отработал, дальше вы сами».
Она усмехнулась:
— Теперь у нас каждый вечер такой небольшой… сеанс. Не то чтобы я счастлива, когда часы показывают 23:40, но это уже не «ужас-ужас». Это… как и должно быть, похоже.
— А соседи?
— Соседи сказали, что вой стал короче и тише, — ответила она. — И вообще: «мы думали, у вас там кошмар какой-то творится, а оказывается, вы просто бабушку поминаете».
Она помолчала и добавила:
— И знаете, что интересно? Сын стал ложиться раньше. Говорит: «Я когда с ним в это время посижу, мне спокойнее, и потом легче уснуть».
Я улыбнулся в трубку:
— Вот так собака ненароком лечит ещё и подростка.
— Он так и говорит, — усмехнулась Лена. — «Это наш совместный дедлайн по грусти».
Прошло ещё пару месяцев. Они приезжали на прививку.
Рекс вошёл в клинику уверенно, хвост — средним флажком: не праздник, но и не похороны. Лена выглядела спокойнее, сын — чуть взрослее, что ли.
— Как наша ночная смена? — спросил я, пока слушал Рекса.
— Уже не смена, — улыбнулась Лена. — Скорее, традиция. Он всё ещё иногда начинает выть в это время, но теперь это не такой вой, как раньше. Пару протяжных «ууу», мы ему отвечаем: «мы здесь», он вздыхает и всё.
Сын добавил:
— А иногда просто лежит молча. Я тогда говорю: «Ба, мы тут, не волнуйся». Мама говорит, что я идиот, разговариваю с воздухом, но мне норм.
— Я так не говорила, — возмутилась Лена. — Я сказала: «Ты хотя бы не при друзьях это делай, они не поймут».
Мы все трое засмеялись. Рекс, не понимая шутки, но чувствуя атмосферу, махнул хвостом.
Когда об этом спрашивают, я, конечно, могу надеть скептическое лицо и сказать:
— Нет, какие молитвы, какие связи, это всё привычка, условный рефлекс на время суток, ну вы что.
Но у меня перед глазами стоит пёс, который каждый вечер ровно в 23:40 садится у двери и выдыхает:
«Я здесь. Ты слышишь?»
И как-то уже не хочется всё объяснять только словами «рефлекс» и «тайминг».
Пусть там у бабушки были просто шёпот и старенькая молитвенная книжка — для него это была музыка, под которую он засыпал всю жизнь.
И пока в этом доме кто-то в 23:40 помнит о ней, он, возможно, выть будет меньше.
Потому что стая снова вместе — пусть даже один её член давно ушёл туда, где, как говорят, «все хорошие собаки бегают без поводка».
Собаки не знают, что такое «годы», «часы» и «расписание».
Зато они очень хорошо знают, когда в доме кто-то перестал кого-то ждать.
И иногда всё, что им нужно — это чтобы в одиннадцать сорок вечера с ними просто кто-то сел рядом и тихо сказал:
— Мы тоже помним. Ты не один здесь воешь.