Я всегда думал, что самое сложное на вахте — это первые две недели. Организм ломает от смены часовых поясов, от еды из столовой, от этих бесконечных, как полярная ночь, вахт в двенадцать часов. Ан нет. Самое сложное — это щелчок твоего собственного замка в двери квартиры, после которой ты понимаешь: что-то не так.
Щёлкнул я, вошёл. Тишину не услышал — сразу уловил запах. Не тот, привычный коктейль из кофе, яблок из вазы на столе и воска для паркета. Пахло чужой кожей. Дорогим кожаным ремнём, может, или новым диваном. Что-то чуждое.
— Таня, я дома!
Шаги из спальни. Не бег, не топот босых ног. Размеренные, каблучок об пол. Она вышла в халате, хотя был уже час дня.
— Костя. Ну, здравствуй.
Поцеловала в угол губ. Сухо, будто губы потрескались на ветру, хотя в квартире было душно.
— Здравствуй, — буркнул я, снимая рюкзак. — Что, проспала?
— Нет. Читала.
Она прошла на кухню, и я пошёл за ней, как пёс. На столе лежала раскрытая книга. Не её потрёпанный Донцова, а чья-то серьёзная, в тёмно-синей обложке.
— Что это? — ткнул я пальцем.
— Мердок. Ирис Мердок. Катя посоветовала, — она плеснула воду в чайник, не глядя на меня.
— Катя? Та, что с работы? Она же только про глянцевые журналы знает.
— Люди меняются, Костя. Не все, как ты, два месяца одним днём живут.
Чайник зашумел, заглушив разговор. Я сел, почувствовав усталость, которая валит с ног не после работы, а от этого приёма. Холодного. Встречального.
Днём позже я обнаружил сигарету. Не на балконе в пепельнице, а завалившуюся за подушку на нашем диване. Длинную, тонкую, с золотым ободком. «Sobranie». Я не курю. Таня бросила институте. Она ненавидела запах табака до дрожи, до истерик, проветривала квартиру, если кто-то курил в лифте.
Я подошёл к ней, пока она мыла посуду. Положил эту сигарету на край раковины. Мокрые от пены руки у неё задрожали. Всего на секунду.
— Это откуда?
— Не знаю, — голос ровный, слишком ровный. — Наверное, сантехник тот оставил. Неделю назад вызывала, трубу менял.
— Сантехник курил «Собранье»? — я рассмеялся, и смех вышел злым, треснутым. — У него, видимо, золотые унитазы чинит.
— Выкинь и не придумывай, — она резко хлопнула тряпкой по столу. — Устала я от твоих допросов. Только приехал — уже в душу лезешь.
Она вышла из кухни. Сигарета осталась лежать, как обвинительный акт. Я не выкинул. Засунул в карман джинс. Носил с собой, как талисман зла.
Следующий акт нашей пьесы случился у мусоропровода. Я выносил пакет и заметил в общем контейнере, поверх шелухи, коробку. Картонную, лакированную. Из-под дорогих часов. Не наших. У меня Casio за пять тысяч, у неё — браслет Swarovski. Эта коробка была мужская, солидная. Я поднял её. Пахло тем же, чем прихожая в день моего приезда. Кожей и чем-то ещё. Парфюмом.
Я не выдержал. Ворвался в комнату с этой коробкой в руке.
— И это тоже сантехник забыл?! Он тут, блять, часы разбирал, пока трубу чинил?
Таня смотрела на меня с экрана ноутбука. Она не испугалась. Её лицо стало каменным.
— Ты закончил? Ты уже все помойки в округе обшарил? Может, соседских балконов проверять?
— Я не хочу проверять! — заорал я, и голос сорвался. — Я хочу понять, что тут происходит! Я два месяца пахал! Для нас! А тут… — я тряс коробкой перед её лицом. — Часы! Сигареты! Кто тут был, Тань?!
— Успокойся, — сказала она ледяным тоном. — Это подарок. Кате. Для её мужа. Она попросила коробку красивую, чтобы преподнести. Я выкинула. Всё.
Она соврала. Я видел это по тому, как вздрогнул её зрачок. Как будто внутри её кто-то дёрнул за невидимую нитку.
— Всё, — эхом повторил я. Опустил коробку. Всё. Больше не могу.
Вечером мы молча смотрели сериал. Какой-то белый шум про врачей. Я встал, чтобы налить воды. На её ноутбуке, который она забыла выключить, мелькнуло окно мессенджера. Одно-единственное сообщение сверху: «Скучаю по нашим разговорам».
Имя было скрыто. Только буква «Д».
Я вернулся на диван. Сердце стучало где-то в горле, мешая дышать.
— Таня.
— М-м?
— Кто такой «Д»?
Она медленно, очень медленно повернула голову. Её глаза были огромными и пустыми.
— Это Дмитрий. Коллега.
— И о чём вы… разговариваете так, что он скучает?
— Обо всём, — она выдохнула дымом, хотя не курила. — О книгах. О фильмах, которые ты не смотришь. О жизни, которой тут нет, когда ты уезжаешь. Он просто… говорит со мной, Костя. А не ждёт ужин и не спит, уткнувшись в телефон.
В комнате стало тихо. Громче тишины был только звук моих собственных волос, дыбом встающих на затылке.
— Это он был здесь?
Она кивнула. Один раз. Коротко.
— И что это было?
— Не знаю, — её голос вдруг стал хриплым, сдавленным. — Сначала — разговор. Потом кофе. Потом… тишина стала слишком громкой. А он был здесь. Он меня видел. Не жену вахтовика, которая ждёт. А меня. Таню.
Я поднялся. Мне нужно было куда-то идти. В гараж. На улицу. Куда угодно. Я взял ключи.
— И что теперь? — спросил я уже из прихожей, не оборачиваясь.
— Не знаю, — повторила она. — Он не предлагал ничего. И я не просила. Это просто… случилось. Как несчастный случай.
Я хлопнул дверью. Вышел. Ночной воздух обжёг лёгкие. Я сел в машину, завёл, но никуда не поехал. Просто сидел, глядя на тёмные окна своей квартиры. Наше окно. Где теперь жил ещё кто-то. Призрак с сигаретой «Sobranie».
Мы не развелись. Не было громких сцен. Утром я вернулся. Она спала на диване. Я сел на кухне и ждал, когда закипит вода в чайнике, который она не выключила.
Жизнь продолжилась. Словно кто-то нажал на паузу, а потом — плэй. Мы заговорили о счётчиках, о поездке к её матери на выходные. Я не поехал на следующую вахту. Взял отпуск. Сказал начальству — семейные обстоятельства.
Однажды вечером, недели через три, я спросил:
— А что это была за книга? Та, что я в первый день видел.
— «Под сетью», — ответила она, не поднимая глаз от тарелки.
— И о чём она?
— О том, что все мы врун, — она вдруг посмотрела на меня прямо. — И что правду всегда говорят не теми словами. И что за любовью иногда прячется просто страх одиночества.
Я кивнул. Больше мы об этом не говорили. Ни про книги, ни про «Д», ни про сигареты. Мы заново учились быть в одной комнате. Не как муж и жена, а как два уцелевших после кораблекрушения, которые делят одну шлюпку. Мы осторожничали. Боялись лишним словом, лишним движением потопить эту хрупкую посудину.
Он исчез. Я не спрашивал как. Возможно, она всё сказала. Возможно, он сам понял, что его время вышло. Его призрак ещё иногда мелькал в квартире — мне казалось, что я слышу тот парфюм в шкафу с одеждой. Но, может, это было моё воображение.
Я так и не нашёл местную работу. Через два месяца мне пришлось уехать снова. Перед отъездом Таня помогла мне собрать рюкзак. Положила платок, который я вечно теряю.
— Возвращайся, — сказала она у двери. Не «возвращайся скорее». Просто «возвращайся». И в её глазах было не то обещание, не то предостережение.
Я вернулся. И она была дома. И пахло кофе и яблоками. Но иногда, посреди ночи, я просыпаюсь и вижу: она лежит без сна, глядя в потолок. И я знаю, что она не со мной. Она там, в той тишине, которая стала слишком громкой, и в тех разговорах, которых у нас с ней не было. И, наверное, уже никогда не будет.
Мы живём. Иногда даже счастливо. Но это другое счастье. Не то, что было раньше. Оно послевкусное. С горчинкой.
---
А вам приходилось ловить себя на мысли, что самые важные разговоры в вашей жизни так и не состоялись? Не из-за ссоры, а потому что для них не нашлось слов, или времени, или смелости их произнести?
Поделитесь в комментариях, если понимаете, о чём я. И если эта история отозвалась чем-то знакомым — поставьте, пожалуйста, лайк. Для автора это знак, что он говорит не в пустоту. Подписывайтесь на канал, будем разговаривать о самом сложном — простыми словами.