– Ну, мам, там правда ситуация критическая, проценты капают бешеные, если я этот платеж по кредитке пропущу, потом вообще в долговую яму скачусь. Ты же не хочешь, чтобы у меня проблемы были?
Валентина Петровна тяжело вздохнула, перекладывая телефон из одной руки в другую. Трубка нагрелась, ухо горело, а в груди привычно сжался холодный комок тревоги. Ей всегда становилось физически плохо, когда сын начинал этот разговор. Голос у тридцатилетнего Андрея становился жалобным, немного капризным, совсем как в детстве, когда он просил купить машинку в витрине «Детского мира». Только теперь игрушки стоили совсем других денег, а последствия отказа рисовались куда более мрачными.
– Андрюша, – тихо сказала она, глядя в окно на серый, моросящий осенний дождь. – Я же тебе в прошлом месяце давала двадцать тысяч. Ты говорил, что это на ремонт машины и больше не попросишь. У меня пенсия только через неделю, я сама сейчас на макаронах сижу.
– Мам, ну ты сравниваешь тоже, – в голосе сына прорезались нотки раздражения. – У тебя какие расходы? Квартплата да продукты. А мне нужно статус поддерживать, на работе выглядеть нормально, бензин, обеды. Ты же знаешь, я сейчас на повышение иду, мне нельзя лицом в грязь ударить. Я всё верну, честно. Как только премию дадут. Ну, выручи, а? Десять тысяч всего. У тебя же есть тот вклад, «гробовые» или как ты их называешь.
Слово «гробовые» резало слух, но Валентина промолчала. Это был ее неприкосновенный запас, «подушка безопасности», которую она скрупулезно собирала годами, откладывая с пенсии и подработок в гардеробе поликлиники.
– Хорошо, – сдалась она, чувствуя, как силы покидают ее. – Переведу сейчас. Но это в последний раз, Андрей. Мне самой нужно зубы лечить, ты же знаешь.
– Конечно, мамуля, ты лучшая! Спасибо! – голос сына мгновенно повеселел, стал бодрым и уверенным. – Зубы подождут месяц, ничего с ними не случится, а тут карьера горит. Всё, целую, побежал!
Валентина Петровна нажала кнопку отбоя и опустилась на старенький кухонный диванчик. Обивка на нем давно протерлась, и пружина неприятно упиралась в бедро, но менять мебель было не на что. Она открыла приложение банка на телефоне. Пальцы предательски дрожали, когда она вводила сумму перевода. Десять тысяч рублей. Для нее это были две недели спокойной жизни, возможность купить фруктов, творога, может быть, новые теплые колготки на зиму. Для Андрея – один вечер в кафе или бак бензина.
Она знала, что не должна этого делать. Подруга, Лариса, давно говорила ей, что она растит паразита. «Валя, он здоровый лось, – ругалась Лариса, когда они пили чай. – Ему тридцатник! Он тебя должен содержать, а не ты его тянуть с копеечной пенсии». Валентина тогда обижалась, защищала сына. Говорила, что времена сейчас тяжелые, что молодым трудно встать на ноги, ипотеки, конкуренция. Но где-то в глубине души она понимала: Лариса права. Просто признаться в этом самой себе было слишком страшно. Признаться значило бы расписаться в том, что она, как мать, потерпела неудачу.
Вечером того же дня Валентина Петровна решила перебрать зимние вещи. Достала пальто, которое носила уже пятый сезон. Подкладка совсем истлела, надо бы подшить. Она сидела под тусклым светом торшера, орудуя иголкой, и думала о том, что Андрей давно не приглашал её к себе. Жила он отдельно, в квартире, доставшейся от бабушки, так что за ипотеку, слава богу, платить ему было не нужно. Это обстоятельство всегда смущало Ларису: «Квартира есть, образование ты ему дала, работа есть. Куда деньги деваются?». Андрей всегда отвечал туманно: «Жизнь дорогая».
Через неделю, в субботу, Андрей позвонил сам. Не просил денег, а неожиданно пригласил в гости.
– Мам, у меня день рождения был на прошлой неделе, я с друзьями отмечал, а с тобой так и не посидели. Приезжай завтра к обеду? Я тортик куплю, посидим, чай попьем.
Сердце Валентины Петровны оттаяло. Вспомнил. Заботится. Значит, не зря она ему помогает, ценит он её, просто замотался парень. Она с самого утра воскресенья начала готовиться. Испекла его любимый пирог с капустой – домашнее всё же лучше покупного торта, да и экономнее. Надела нарядную блузку, которую берегла для особых случаев, подкрасила губы.
Дорога до дома сына занимала час на автобусе. Валентина ехала, прижимая к груди сумку с пирогом, и улыбалась своим мыслям. Она представляла, как они сядут на кухне, поговорят по душам, может быть, Андрей расскажет о той девушке, с которой недавно начал встречаться. Ей так хотелось простого человеческого тепла.
Дверь открыл Андрей. Он выглядел выспавшимся, довольным жизнью. Из квартиры пахло дорогим парфюмом и свежесваренным кофе.
– О, мамуля, привет! Пирог? Класс, проходи.
В прихожей Валентина заметила новые кроссовки сына. Белые, массивные, явно фирменные. Она как-то видела похожие в витрине спортивного магазина в центре, когда ездила за лекарствами, и цена на ценнике показалась ей похожей на номер телефона. Но она отогнала эту мысль. Может, распродажа. Может, подделка. Сейчас все носят копии, не отличишь.
Они прошли на кухню. Квартира бабушки сильно изменилась. Андрей сделал ремонт – не капитальный, но косметический. Новые шторы, стильный стол, какая-то хитрая кофемашина, которая жужжала, как космический корабль.
– Садись, сейчас кофе сделаю. Ты капучино будешь или эспрессо? – спросил сын, поворачиваясь к ней спиной.
– Мне бы чайку, Андрюша, давление скачет, – скромно попросила она.
Пока сын гремел чашками, Валентина Петровна разглядывала его. Он возмужал, раздался в плечах. Рубашка на нем была хорошая, плотная, сидела идеально. Видно, что не с рынка. И тут её взгляд зацепился за его левое запястье.
Андрей закатал рукава, чтобы не намочить манжеты, пока мыл нож для торта. На руке у него блестели часы. Большие, с темным циферблатом, множеством маленьких стрелочек и массивным металлическим браслетом, который благородно отсвечивал серебром и золотом. Это были не те пластиковые электронные часики, с которыми он ходил раньше. Это была Вещь. Вещь с большой буквы. Даже Валентина Петровна, далекая от мира роскоши, понимала, что перед ней не китайская штамповка.
– Красивые часы, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Новые?
Андрей на секунду замер, потом небрежно дернул рукав вниз, прикрывая запястье, но потом, видимо, передумал. Решил, что матери всё равно невдомек, сколько такое может стоить. Гордость взяла свое.
– А, заметила? Да, взял себе подарок на день рождения. Давно мечтал. Это швейцарская механика, лимитированная серия. Коллеги на работе обзавидовались.
– Дорогие, наверное? – Валентина Петровна почувствовала, как внутри начинает нарастать холодок, вытесняя недавнее тепло.
– Ну так... не три копейки, конечно. Но статус обязывает, мам. Я же с серьезными клиентами работаю. Встречают по одежке. Это инвестиция в себя, понимаешь?
– Инвестиция... – эхом повторила она.
Остаток обеда прошел как в тумане. Андрей что-то рассказывал про офис, про дурака-начальника, про планы поехать кататься на лыжах зимой. Валентина кивала, улыбалась невпопад, жевала свой пирог, который вдруг показался ей безвкусным, словно картон. В голове крутилась одна мысль: «Десять тысяч. Я перевела ему десять тысяч неделю назад. А он купил часы».
Когда она уходила, Андрей чмокнул её в щеку:
– Спасибо за пирог, мам! Ты не болей там.
Валентина Петровна вышла из подъезда, но домой не поехала. Ноги сами принесли её к торговому центру у метро. Там, на первом этаже, был бутик часов. Она никогда туда не заходила, боясь, что продавцы погонят её, одетую в старое пальто. Но сейчас в ней проснулась какая-то злая, холодная решимость.
Она подошла к витрине. Долго вглядывалась в ряды блестящих хронометров, пока не увидела похожие. Не точно такие же, но той же марки. Ценник был повернут немного боком, но она разглядела цифры. Сначала ей показалось, что у неё двоится в глазах. Она протерла очки, прищурилась. Пятьдесят восемь тысяч рублей. И это была модель попроще, без дополнительных циферблатов, как у Андрея.
Рядом стояла табличка с той самой моделью, что была на руке сына. «Новинка». Цену пришлось спрашивать у консультанта.
– Вам подсказать? – вежливо, но с ленцой спросил молодой парень в галстуке.
– Скажите, пожалуйста, а вон те, с синим циферблатом, сколько стоят? – голос Валентины дрогнул.
– Эта модель? Восемьдесят четыре тысячи девятьсот рублей. Оформляем?
Валентина Петровна не помнила, как вышла из магазина. Восемьдесят пять тысяч. Это почти шесть её пенсий. Это четыре года её подработок в гардеробе. Это её невылеченные зубы, её старое пальто, её макароны по акции.
Он просил десять тысяч, говоря, что ему нечего есть и давят кредиты. А сам носил на руке восемьдесят пять тысяч.
Всю обратную дорогу в автобусе она не плакала. Слез не было. Было чувство опустошения и какой-то брезгливой ясности. Словно с глаз упала пелена, которую она сама старательно ткала все эти годы, оправдывая, жалея, спасая. Она вспомнила, как отказывала себе в санатории, чтобы дать ему на новый ноутбук. Как не купила зимние сапоги, потому что ему нужно было оплатить страховку. Ей казалось, что они – одна команда, семья, помогающая друг другу выживать. Оказалось, что выживала только она, а он – жил. Жил красиво, за её счет, не испытывая ни малейших угрызений совести.
Прошло две недели. Валентина Петровна жила своей жизнью. Сходила к стоматологу, записалась на прием, узнала стоимость протезирования. Сумма была внушительной, но подъемной, если использовать «гробовые». Она впервые за долгое время купила себе хороший кусок говядины и сварила настоящий борщ, густой и наваристый, только для себя.
Звонок раздался вечером вторника.
– Мамуль, привет! Как дела? – голос Андрея был бодрым, но Валентина уже слышала в нём те самые заискивающие нотки, которые предшествовали просьбе.
– Привет, Андрей. Нормально дела. Борщ сварила.
– О, вкусно, наверное. Слушай, мам, тут такая неприятность вышла... У меня стиралка сломалась. Мастер приходил, сказал – подшипники полетели, ремонт дорогой, проще новую купить. А я сейчас немного на мели, после дня рождения потратился. Можешь перехватить тысяч пятнадцать? Я нашел хорошую модель по скидке, надо срочно брать, пока акция не кончилась.
Валентина Петровна молчала, глядя на свое отражение в темном оконном стекле. Она видела уставшую женщину с морщинами вокруг глаз, но взгляд этой женщины был спокойным.
– Нет, Андрей, – сказала она просто.
В трубке повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом.
– В смысле «нет»? – переспросил сын, словно не понял языка. – Мам, ты не поняла, мне стирать нечем. Я же в грязном ходить не буду.
– Постираешь руками. Или в прачечную сходишь. Денег я тебе не дам.
– Мам, у тебя что, настроения нет? – голос Андрея стал жестче. – Я же прошу не на ерунду какую-то, а на бытовую технику. Я отдам, я же всегда отдаю... ну, стараюсь. У тебя же лежат деньги, я знаю. Зачем они тебе там пылятся? Их инфляция сожрет.
– Мои деньги, Андрей, пойдут на мои зубы. И на новое пальто. А тебе я советую посмотреть на свое левое запястье.
– Причем тут... – начал было он и осекся. До него дошло. – Ты что, цены проверяла? Мам, ты следила за мной? Это низко!
– Низко – это врать матери, что тебе нечего есть, выманивать у пенсионерки последние копейки, а самому покупать игрушки по цене подержанных «Жигулей», – голос Валентины не дрожал. Она говорила спокойно и твердо, как врач, сообщающий диагноз. – Я видела часы, Андрей. Восемьдесят пять тысяч. Если у тебя есть деньги на такие вещи, значит, у тебя есть деньги и на стиральную машину. А если нет – продай часы.
– Да ты не понимаешь! – взорвался сын. – Это статус! Это другое! Ты мыслишь как... как совок! Нельзя жить только накоплениями, надо жить сейчас! Ты просто завидуешь, что я могу себе позволить вещи, а ты нет!
Эти слова должны были ранить, но они лишь отскочили от брони, которую выстроило разочарование.
– Может быть, и завидую, – согласилась Валентина. – Завидую тем матерям, чьи дети выросли мужчинами, а не содержанками. Всё, Андрей. Разговор окончен. Денег больше не будет. Ни на машину, ни на стиралку, ни на еду. Ты взрослый работающий человек. Живи по средствам.
– Ну и ладно! – крикнул он в трубку. – Ну и сиди со своими деньгами! Понадобится стакан воды в старости – не позвоню!
– Воду я сама себе налью. А ты учись стирать руками, полезный навык.
Она нажала «отбой». Сердце колотилось, но боли не было. Было странное чувство освобождения. Словно она сбросила с плеч тяжелый рюкзак, который тащила много лет, думая, что это её крест.
Следующие дни прошли в ожидании. Валентина немного боялась, что сын приедет скандалить, но он не появлялся. Она знала, что этот урок дался ему тяжело. Лариса, узнав о случившемся, долго молчала, а потом сказала: «Ну наконец-то, Валя. Я уж думала, не доживу до этого дня. Горжусь тобой».
Прошел месяц. Снег уже лег плотным ковром. Валентина Петровна шла из стоматологии в новом пальто – теплом, легком, красивого вишневого цвета. Зубы лечили, процесс шел, и хотя кошелек заметно похудел, она чувствовала себя богаче, чем когда-либо.
У подъезда она увидела знакомую фигуру. Андрей стоял, переминаясь с ноги на ногу, пряча руки в карманы куртки. Он выглядел немного помятым, не таким лощеным, как в прошлый раз. Часов на руке не было.
Валентина подошла, остановилась.
– Привет, – буркнул сын, не глядя ей в глаза.
– Здравствуй.
– Я это... мимо ехал. Думаю, дай зайду.
Они постояли в тишине. Мороз щипал щеки.
– Стиралку купил? – спросила она.
– Купил, – вздохнул Андрей. – В рассрочку взял. И... это... часы продал. В ломбард сдал. Правда, дали в два раза меньше, чем платил, но на первый взнос хватило и долг по кредитке закрыть.
Валентина кивнула.
– Жалко часы?
– Жалко, – честно признался он. – Красивые были. Но ты права была, мам. Глупо это. Понты корявые.
Он наконец поднял на неё глаза. В них не было прежней наглости, была какая-то детская растерянность и, кажется, стыд.
– Я тебе денег должен много, мам. Я помню. Я всё не верну сразу, но... вот.
Он достал из кармана конверт.
– Тут пять тысяч. С аванса. Буду каждый месяц отдавать. Прости меня. Я как-то заигрался в успешного человека, а на деле...
Валентина взяла конверт. Ей не нужны были эти деньги, ей важно было, что он их отдал.
– Пойдем чай пить, «успешный человек», – улыбнулась она уголками глаз. – Я пирожков напекла.
– С капустой? – оживился Андрей.
– С капустой. И с мясом.
Они вошли в подъезд, и тяжелая железная дверь захлопнулась, отсекая холодный уличный шум. Валентина поднималась по лестнице и думала, что воспитание детей – это процесс, который не заканчивается в восемнадцать лет. Иногда он продолжается всю жизнь, и самые важные уроки приходится давать, когда у «ребенка» уже появляется щетина. Главное – не бояться их давать. Потому что любовь – это не только давать деньги и гладить по голове. Любовь – это еще и умение вовремя сказать «нет», чтобы человек наконец-то стал человеком.
Вечером, когда сын ушел, она долго сидела у окна. На душе было спокойно. Она знала, что он еще не раз оступится, еще будут просьбы и сложности, но тот, прежний сценарий, сломан навсегда. Она перестала быть ресурсом и снова стала матерью.
Спасибо, что дочитали рассказ до конца, буду рада вашей реакции и комментариям. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые жизненные истории.