Так Гоголь характеризует почтмейстера Ивана Кузьмича Шпекина. Но я всякий раз, читая это определение, задумываюсь, видя в нём откровенную иронию, а возможно, и издёвку.
Конечно, первые его реплики говорят и о простодушии, и о небольшом уме, когда на вопрос Городничего «Как вы думаете об этом?» он ответит: «А что думаю? война с турками будет… Право, война с турками. Это всё француз гадит». И тут же откажется от своего вывода, услышав от Городничего «Это уже известно: у меня письмо»: «А если так, то не будет войны с турками».
Но прямо за этим последует диалог, о котором я уже писала, - разговор о вскрытии писем. И вот что интересно: Городничий предлагает даже как будто с опаской: «Послушайте, Иван Кузьмич, нельзя ли вам, для общей нашей пользы, всякое письмо, которое прибывает к вам в почтовую контору, входящее и исходящее, знаете, этак немножко распечатать и прочитать: не содержится ли в нём какого-нибудь донесения или просто переписки. Если же нет, то можно опять запечатать; впрочем, можно даже и так отдать письмо, распечатанное» (очень мне нравится это «этак немножко распечатать и прочитать»!)
А почтмейстер ответит совершенно спокойно: «Знаю, знаю... Этому не учите, это я делаю не то чтоб из предосторожности, а больше из любопытства: смерть люблю узнать, что есть нового на свете». Я уже писала, что, конечно же, Гоголь не мог писать иначе, его почтмейстер читает чужие письма просто «из любопытства», тогда как перлюстрация переписки в России была совсем с другой целью и возмущала тех, чьи письма читались…
«Простодушный» почтмейстер с удовольствием читает описания балов и прочих развлечений и даже позволяет себе не доставить письмо адресату («Я нарочно оставил его у себя. Хотите, прочту?»), ничуть не стесняясь при этом. Мне кажется, что донос Земляники («Вот здешний почтмейстер совершенно ничего не делает: все дела в большом запущении, посылки задерживаются») соответствует действительности. Когда судья заметит: «Смотрите, достанется вам когда-нибудь за это», - он лишь воскликнет: «Ах, батюшки!» Но вот здесь позвольте вспомнить многократно (и во многом справедливо) обруганный фильм Л.И.Гайдая «Инкогнито из Петербурга» (к фильму я ещё вернусь позднее) и то, как произносит эту фразу Л.В.Куравлёв: без всякого страха, а как будто даже с насмешкой (дескать, а что в этом такого?)
И на просьбу Городничего «Так сделайте милость, Иван Кузьмич: если на случай попадётся жалоба или донесение, то без всяких рассуждений задерживайте» он ответит только: «С большим удовольствием». Кстати, привычку использовать почтовые отправления в своих целях подтвердит и его предложение, как дать взятку: «Или же: "вот, мол, пришли по почте деньги, неизвестно кому принадлежащие"».
В сцене «аудиенции» у Хлестакова, в отличие от судьи, он держится довольно спокойно, не поднимая сам никаких тем, поддакивая «высокой особе», и даже взятку даёт как-то по-деловому: «Не можете ли вы мне дать триста рублей взаймы?» - «Почему же? почту за величайшее счастие. Вот-с, извольте. От души готов служить».
Его «готовность служить», в конечном счёте, позволит Хлестакову благополучно избежать всех препон в пути: «Я, как нарочно, приказал смотрителю дать самую лучшую тройку; чёрт угораздил дать и вперёд предписание».
А его «любопытство» поможет узнать правду о приезжем: «Удивительное дело, господа! Чиновник, которого мы приняли за ревизора, был не ревизор». Написанный адрес «В Почтамтскую улицу» («Ну, — думаю себе, — верно, нашёл беспорядки по почтовой части и уведомляет начальство») побудит его вскрыть и это письмо: «Взял да и распечатал… Сам не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было уже курьера, с тем чтобы отправить его с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого ещё никогда не чувствовал. Не могу, не могу! слышу, что не могу! тянет, так вот и тянет!»
И, что самое интересное – узнав правду, Шпекин как будто меняется. Он уже решительно заявит, что «ревизор» - «не уполномоченный и не особа», а «ни сё ни то; чёрт знает что такое!» И с Городничим станет разговаривать без всякого почтения: «Я вас под арест...» - «Кто? Вы?» - «Да, я!» - «Коротки руки!», «Я в самую Сибирь законопачу». – «Эх, Антон Антонович! что Сибирь? далеко Сибирь».
И с каким упоением будет он читать это самое письмо, смакуя каждую фразу и, разумеется, не случайно повторив «пассаж» про «сивого мерина»! А вот собственную характеристику постарается скрыть: «Ну, тут обо мне тоже он неприлично выразился». Мне очень любопытно – сам он перед тем, как «оставить читать», прочтёт: «Почтмейстер тоже добрый человек...» А Земляника, взявший письмо после него, - «Почтмейстер точь-в-точь департаментский сторож Михеев; должно быть, также, подлец, пьет горькую». Была ли в письме первая характеристика или Шпекин на ходу сочинил её? Позднее же он станет настаивать: «Нет, всё читайте! ведь прежде всё читано».
Очень интересно авторское описание «немой сцены» в финале пьесы: почтмейстер, «превратившийся в вопросительный знак, обращённый к зрителям», стоит за семейством Городничего. О чём хочет он спросить?
Что можно ещё добавить? Только то что, вопреки многим сценическим воплощениям, Шпекин, видимо, человек довольно молодой (хоть в сердцах и назовёт Хлестакова «скверным мальчишкой, которого надо высечь») - недаром Анна Андреевна будет журить дочь: «А всё проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться; и с той стороны, и с этой стороны подойдёт. Воображает, что он за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернёшься».
Ещё один «оригинал», живущий в уездном городе…
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях, вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Публикации гоголевского цикла здесь
Навигатор по всему каналу здесь