Ветер с реки, пахнущий сыростью, забирался под полы старой кожанки Кости, но он этого почти не замечал, уставившись на огонек в окне третьего этажа. В той квартире с балконом жила его сестра. Ирина. Ира.
Когда-то просто Ирка, с двумя косичками и смехом, от которого становилось светлей даже в самый пасмурный день. Сейчас этот свет горел другим, каким-то дешевым, мигающим огнем, как вывеска в подворотне.
Он вздохнул, выпуская в холодный воздух облачко пара, и потянулся за сигаретой. Рука нащупала пустую пачку, как всегда. Проклиная себя за слабость, он сунул руки в карманы и, пошатываясь, двинулся к подъезду. Ему совсем не хотелось туда идти. Но сегодня утром раздался звонок. Не истеричный, не скандальный, а сдавленный голос Ирины:
— Костя, она ушла. Машка ушла. Помоги мне, верни ее. Я не знаю, где она…
Племянница. Ей шестнадцать лет и глаза у нее точь-в-точь как у Иры когда-то: большие, серые, слишком серьезные для своего возраста. В них за последние пару лет поселилась тень, глубокая и недетская.
Ира… Она сама все это устроила. Превратила свою жизнь, а заодно и жизнь дочери, в какой-то похабный спектакль. Она взрослый человек, пусть хоть с головой в омут. Но Машка-то тут при чем? Костя долго пытался встряхнуть сестру, поговорить, даже ругаться. И упирался в глухую стену: «Не твое дело, Костян. Я живу как хочу. Мы ни в чем не нуждаемся».
И правда, не нуждались. Квартира, после развода с Лешей оставшаяся ей, была забита новой техникой, дурацкими дорогими вазами, шкафы ломились от одежды с ярлыками. А сама Ира, одетая в бархатный домашний халат днем, к вечеру преображалась. Из спальни доносился запах резких духов, щелкала косметичка. Потом звук каблуков по паркету, быстрый поцелуй в макушку дочери.
— «Спи, я к Антону Степановичу, по делам» — и хлопок двери.
Антон Степанович, Сергей, Дмитрий Егорович. У Иры был целый список этих ночных «благодетелей». Один, толстый и пахнущий потом, владелец пары овощных палаток на рынке, забивал холодильник. Другой, нервный аптекарь, таскал коробки с импортными сладостями и вином. Третий, мрачный тип из ЖЭКа, гасил коммуналку и платил за интернет. Она говорила об этом с циничной, откровенной гордостью, будто отчитывалась об успешно проведенной бизнес-сделке. И все это на глазах у Машки, которая в последний год будто сжалась, стала тише воды, ниже травы, только глаза горели немым укором.
Костя тяжело поднялся на третий этаж, не пользуясь лифтом, тот вечно скрипел и застревал. У солидной железной двери он замедлился. Оттуда доносились приглушенные голоса. Он постучал.
Открыла Ира. Она была без макияжа, лицо опухшее, заплаканное.
— Пришел? — буркнула она, отступая вглубь прихожей.
В гостиной, на кожаном диване цвета баклажана, сидели двое пожилых людей — Геннадий Савельевич и Валентина Петровна, родители Алексея, бывшего мужа Иры. Лица у них были вытянутые, испуганные. Рядом, на краешке, съежившись, сидела Машка. Она не посмотрела на дядю, уставившись на свои колени в модных рваных джинсах. В ее позе была такая напряженная, будто она готова была в любой момент сорваться и убежать.
— Костя, спасибо, что пришел, — просипела Ира, падая в кресло. — Поговори с ней. С нами она вообще разговаривать не желает.
— Что случилось-то? — спросил Костя, прислонившись к косяку.
— Да скажи ты уже, — взорвался Геннадий Савельевич, ударив ладонью по столу. — Скажи, как мать позоришь! Мать, которую Бог приказал почитать! Додумалась из дома сбежать! Мы тебя три дня искали, по всем друзьям-подружкам!
— Я не сбежала, — тихо, но отчетливо сказала Машка. — Я ушла.
— Какая разница, дрянь малолетняя?! — вскрикнула Ира, подскакивая. — Я тебя растила, поила-кормила! А ты… ты мне в глаза что сказала? А? Повтори! При всех повтори!
Машка медленно подняла голову. Ее серые глаза были сухими и холодными.
— Сказала, что мне стыдно. Стыдно, когда соседи на тебя пальцами показывают. Стыдно, когда к тебе в три ночи звонят мужики и ты говоришь: «Сегодня занята, Сереж, встретимся завтра». Стыдно за эти пакеты, за эти счета! Ты думаешь, я не знаю, на что мы живем? Все знают! Все!
В комнате повисла гробовая тишина. Валентина Петровна ахнула и схватилась за сердце. Геннадий Савельевич покраснел, отводя взгляд. Ирина стояла, будто ее ошпарили кипятком. А потом, с животным рычанием, она рванула к дочери.
— Ах ты неблагодарная… Я для тебя… Все для тебя!
Костя успел встать между ними, схватив сестру за запястье.
— Ира, остановись! Ты чего?
— Она меня ударила, — все тем же ледяным тоном констатировала Машка, не шелохнувшись. — Позавчера. Когда я после нашей ссоры хотела уйти к Лене. А потом на замок закрыла и сама укатила к очередному... А когда вернулась, я ей все это и высказала. Вот тогда и ударила.
Ирина вырвала руку, ее лицо исказила гримаса такой боли и злобы, что Костя невольно отступил.
— Да как ты смеешь! Я твоя мать! Я жизнь за тебя готова отдать! А ты… ты сначала вырасти, чтобы мать судить. Еще неизвестно, какой сама станешь.
Машка вдруг криво усмехнулась.
— Думаешь, буду как ты? Нет, мам. Я лучше в овощную лавке работать пойду. Или уборщицей. Это честнее.
— Убираться? — завыла Ирина. — Ты знаешь, сколько они платят? Копейки! Мы с тобой на копейки не проживем! Ты привыкла к хорошему! К платьям, к гаджетам, к достатку!
— Я ненавижу это платье! — крикнула, наконец, сорвавшись, Машка. — Я знаю, что ты его на деньги того, вонючего, из ЖЭКа купила! Я лучше буду в рваном ходить!
Она вскочила, глаза ее налились слезами, которые она так героически сдерживала.
— Я была у папы. Он сказал, что не может меня взять. У него новая семья, маленький ребенок. Но он дал денег. И сказал… — голос ее дрогнул, — сказал, чтобы я держалась. И извинился...
— К папе сходила? — Ирина обернулась к бывшим свекрам. — Вы слышите? К вашему алкашу-сыночку поплелась, который о ней восемь лет не вспоминал! Он ее, небось, пытался меня грязью поливать?
— Леша не пил уже четыре года, — тихо, но твердо сказала Валентина Петровна. — И он тебя не ругал. Он нам позвонил. Сказал, что Маша у него, что она в порядке, но больше он помочь не может. Он… он стыдится. И перед ней, и перед тобой, Ирочка.
— Ой, не делайте из него святого! — фыркнула Ирина, но запал ее гнева прошел. Она снова опустилась в кресло, закрыв лицо руками. — Все. Все против меня. Враги кругом.
Костя подошел к Машке, положил руку на ее скованное плечо.
— Где была, кроме отца?
— У Лены. Потом просто ходила по городу. Думала, — она вытерла ладонью щеку. — Дядя Костя, я не могу тут больше. Я с ума сойду. Она не понимает. Она никогда не поймет.
— Понимаю я все прекрасно! — простонала Ира из-за ладоней. — Я понимаю, что жизнь дер.ьмо. Что одна с ребенком на руках никому не нужна. Что все мужики или бьют, или бросают, или платят за ночи, а днем возвращаются к своим благоверным.
— Хватит! — рявкнул Геннадий Савельевич. — При ребенке! Что за похабщину несешь!
— А что, правду нельзя? — Ирина отняла руки от лица. — Вы мне помогали? Алименты ваш сын платил года три, потом как сквозь землю провалился. Вы Машу водили в кино, подарки дарили. А кто квартплату платил? Кто меня, больную с воспалением, в больницу возил и лекарства покупал? Кто когда у Машке куртку новую купил? Те самые мужики, за которых она меня упрекает. Это жизнь! Грязная, вонючая, но реальная! А не сказки про честный труд!
В комнате снова стало тихо. Даже Машка перестала плакать, слушая этот монолог, вывернутый наизнанку, как карман с грязным бельем. В ее глазах боролись ненависть, стыд и… что-то похожее на прозрение.
— Тогда зачем ты меня родила? — спросила она тихо. — Если жизнь — такое дерь.мо, зачем ты меня в него втянула? Ты что, мне тоже счет предъявишь? Сколько я тебе должна за свои шестнадцать лет?
Ирина смотрела на дочь широко раскрытыми глазами, будто видя ее впервые. Рот ее полуоткрылся, но звука не было. Казалось, эти простые, убийственные слова дошли до какого-то самого дна, до того самого места, куда даже ее цинизм не добирался.
— Маша… — начала она хрипло.
— Нет, — перебила девушка. — Все. Я не буду больше ничего слушать. Я ухожу отсюда.
— Куда? — в один голос выдохнули Ирина и Валентина Петровна.
— Я договорилась. В колледже общежитие есть, для иногородних. Я подам документы, переведусь на заочное. Буду работать. У Лены мама в бухгалтерии на заводе, говорит, можно в архив устроиться. Сниму комнату или в общежитии останусь.
— Ты с ума сошла! — закричала Ирина. — Тебе шестнадцать! Тебя не возьмут никуда!
— Возьмут, — холодно сказала Машка. — Я скажу, что сирота. Это почти правда.
Это прозвучало как пощечина. Ирина ахнула и отшатнулась, будто получив удар физически.
Костя видел, что все зашло в тупик. Гнев, уговоры, скандалы — ничего не работало. Стояла стена, которую Ира сама годами выстраивала между собой и дочерью. И теперь эта стена обрушилась на нее же.
— Подождите, — сказал он, обращаясь ко всем. — Ира, Валентина Петровна, Геннадий Савельевич… Давайте на минуту забудем, кто прав, кто виноват. Маша ушла потому, что ей невыносимо. И если ничего не изменится, она сбежит снова. И в следующий раз мы можем ее не найти.
Он посмотрел на сестру.
— Ира, ты действительно хочешь вернуть дочь? Или просто хочешь, чтобы все было как раньше? Чтобы она молчала и закрывала глаза на твою жизнь?
— Я хочу, чтобы она была счастлива! — выкрикнула Ирина, и в ее голосе прорвалась давно запрятанная боль. — Но как? Как я могу ей дать счастье? Я ничего не умею! У меня нет образования, нет профессии! Только эта… эта жизнь! И я так боялась, что она повторит мою судьбу! Что ее тоже обманет какой-нибудь… И чтобы не голодала, я… я…
Она не договорила, снова закрыв лицо руками, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий.
Машка смотрела на плачущую мать, и лед в ее глазах дрогнул. Не прощая, но… видя. Видя не циничную торговку собой, а загнанную в угол, отчаявшуюся женщину, которая, возможно, и правда думала, что поступает как лучше. Уродливо, грязно, но как умела.
— Мам, — сказала она негромко. Ирина вздрогнула. — Мам, я не хочу твоей жизни. Я боюсь ее.
Валентина Петровна осторожно встала и подошла к внучке, обняла ее за плечи.
— Давайте так, — сказала она твердо. — Машенька, ты пока останешься у нас. Не в этой… атмосфере. А ты, Ирочка… Тебе нужно отдохнуть. У Гены племянница в области, в санатории хорошем работает. Можно путевку достать… Недели на две-три.
— А деньги? — автоматически спросила Ирина, не отнимая рук от лица.
— Деньги мы дадим, — отрезал Геннадий Савельевич. — В долг. Ты потом, как устроишься на нормальную работу, отдашь понемногу. А пока… пока ты разгребать начнешь. Не в квартире, а в голове.
— А мои… — Ира запнулась.
— Мужиков своих ты ко всем чертям пошлешь, — закончил за нее Костя. — Сегодня же. Позвонишь и скажешь, что все. Кончилась твоя ночная смена.
Ирина медленно опустила руки. Лицо было размыто слезами, беззащитное и потерянное.
— А если… если не получится? Если я не смогу? Если ничего не выйдет?
— Получится, — сказала Машка. Ее голос все еще дрожал, но в нем появилась какая-то сталь. — Потому что иначе… иначе меня здесь не будет. И ты останешься одна.
Это был ультиматум. Жестокий, но, возможно, единственно возможный в этой ситуации. Не призыв к совести, ее у Иры, казалось, давно не было.
Ирина долго смотрела на Машку, словно пытаясь разглядеть в этой высокой, худой девушке с мокрыми ресницами ту маленькую девочку, которую она когда-то укачивала на руках. Потом кивнула.
— Ладно, — прошептала она. — Только… не уходи, Маша. Пока… пока я попробую. Я правда попробую.
Машка ничего не ответила. Она позволила бабушке обнять себя крепче.
Костя вздохнул, чувствуя, как с его плеч спадает тонна напряжения. Это было не решение. Это была только первая, шаткая перемычка через пропасть. Впереди у сестры был долгий путь: поиск работы, возможные срывы, злость, отчаяние. И хрупкая, как паутинка, надежда на то, что где-то под грудой грязи и стыда все еще можно откопать что-то человеческое. Что-то, за что еще можно зацепиться.
Он вышел на балкон, чтобы закурить, наконец, раздобытую у Геннадия Савельевича сигарету. Ветер все так же тянул с реки, но теперь в нем, сквозь запах сырости, угадывался уже холодный душок приближающейся зимы.