Он посмотрел на её живот, потом снова в глаза.
Лицо — доброе, понимающее.
— Возьму тебя. Работа не пыльная: газеты разбирать, журналы по ячейкам раскладывать, посетителей обслуживать. Людей у нас немного.
Две тысячи рублей в месяц. Не бог весть что, но стабильно. После родов в декрет уйдёшь, потом, когда будешь готова, вернёшься. Договорились?
Анна почувствовала, как внутри разливается тепло.
Работа. Деньги. Стабильность.
— Договорились. Спасибо вам большое!
— Выходи послезавтра. В девять утра.
***
Вечера тянулись долго.
Телевизор показывал три канала — и то с помехами: изображение плыло, шипело.
Анна пробовала включить ноутбук — старенький, тяжёлый, 2000 года выпуска, с процессором «Пентиум III».
В городе она проверяла на нём почту. Здесь интернета не было. Модем телефонный — некуда подключить. Интернет-провайдеры доселе не дотягивались.
Анна сидела за столом при свете лампы и писала в тетради.
Завела дневник. Писала каждый вечер — о прожитом дне, о мыслях, о страхах.
«Дедушка, мне страшно. Страшно рожать одной. Страшно, что не справлюсь с малышом. Что не смогу дать ему всё, что нужно. Но я не сдамся. Слышишь? Не сдамся. Ради него я выдержу всё. Ты научил меня быть сильной. Спасибо тебе».
***
На третий день работы, возвращаясь домой, Анна увидела на дороге щенка.
Рыжий, пушистый комочек сидел в траве у обочины и жалобно скулил.
Анна остановилась, присела на корточки — неловко, живот мешал.
— Ты откуда? — протянула руку.
Щенок обнюхал пальцы, ткнулся холодным мокрым носом.
Скулил тихо, но не переставал.
— Потерялся? Или тебя бросили?
Щенок полез ей в руку. Маленький язык — тёплый, шершавый.
— Ты тоже один, — прошептала Анна, поглаживая мягкую шерсть. — Как и я? Пойдём со мной. Вместе веселее.
Дома она налила молока в мисочку, сварила картошку, размяла её.
Щенок ел жадно, доедал, облизывался.
Потом свернулся калачиком на старом дедовском коврике, урчал и заснул, посапывая.
Анна смотрела на него и улыбалась — первый раз за много дней.
— Пират. Будешь Пиратом. Видишь, у тебя одно ухо чёрное — как повязка на глазу. Прямо как у пирата.
Пират во сне дёрнул лапой, тявкнул тихонько.
Наверное, снились ему приключения.
***
Агафья Ивановна зашла через несколько дней, принесла яблоки из своего сада — мелкие, кислые, но свои, натуральные.
Поставила корзину на стол, оглядела кухню.
Взгляд её остановился на розетках.
— Эх, Веруня, — покачала головой. — Григорий всё собирался проводку поменять, да не успел. Говорил мне: «Греются провода, старые совсем». Боялся, что загорится.
Анна побледнела. Пожар. Слово — как удар.
— Что делать? — голос прозвучал глухо.
— Сергея Петровича позови. Он мастер — золотые руки. Проводку менять умеет, и сантехнику чинить, и всё остальное.
Одно плохо — пьёт. Жену с дочкой потерял в аварии. Четыре года прошло, а он всё горе заливает. Но трезвый — мастер первый класс.
***
Вечером Анна шла по улице Зелёной.
Через два дома.
Дом Сергея был меньше дедовского, с покосившимся крыльцом.
Краска облезла серыми лохмотьями. Забор перекошен.
Но за окном горел свет, слышалась тихая радиопередача. Мужской голос диктора читал новости.
Анна остановилась у калитки. Сердце билось быстро.
Она набралась смелости, толкнула калитку, прошла по тропинке, поросшей травой.
Постучала в дверь.
Шаги.
Дверь открылась.
Сергей стоял на пороге. Трезвый. Удивлённый.
— Вам что-то нужно?
— Проводку… Мне нужно поменять проводку. Агафья Ивановна сказала, вы умеете.
Сергей кивнул.
— Умею. Приду посмотрю. В субботу свободен.
Короткая пауза.
Их взгляды встретились.
У Сергея в глазах было что-то знакомое: одиночество, усталость, боль от жизни — то, что Анна видела в зеркале каждое утро.
У неё — в глазах — надежда, смешанная со страхом.
— Спасибо, — прошептала она и развернулась.
Шла домой быстро, не оглядываясь.
За спиной слышала, как закрылась дверь.
Пират встретил её у калитки радостным лаем, прыгая на задних лапах.
Анна подняла его, прижала к груди.
— Ну что, Пират, — сказала она, глядя на огонёк в окне своего дома, — мы справляемся. По-тихоньку, но справляемся.
Щенок лез ей в подбородок.
Дом ждал.
Тёплый, светлый, пахнущий дедушкиным табаком и свежим хлебом.
Дом, ставший домом.
***
Сергей пришёл в субботу ровно в девять.
Постучал дважды — коротко, не громко.
Анна открыла дверь и сразу почувствовала слабый, едва уловимый запах перегара.
Он стоял на пороге с ящиком инструментов в руке. Взгляд — ясный, но следы усталости у глаз выдавали бессонную ночь.
— Доброе утро, — сказал он просто. — Пришёл проводку смотреть.
— Проходите, — Анна отступила, пропуская его.
Сергей разулся, прошёл на кухню.
Осматривал розетки, щупал провода пальцами, проверял контакты. Двигался уверенно, по-хозяйски.
Вытащил из кармана отвёртку, открутил одну из розеток, заглянул внутрь.
— Покачал головой.
— Да, менять надо. Изоляция старая, провода греются. Опасно. Может замкнуть, а там и до пожара недалеко.
Анна похолодела при слове «пожар».
Сергей, заметив её реакцию, быстро добавил:
— Но мы всё исправим. Безопасно сделаем. Шестьсот рублей за работу плюс материалы купить. В городе за такое две тысячи просят. Здесь дешевле.
— Согласна, — кивнула Анна. — Что покупать?
Сергей достал из кармана тетрадный листок, оторванный по линейке, написал список — неровным, но разборчивым почерком:
— Медный провод — 30 метров.
— Розетки — 8 штук.
— Выключатели — 3.
— Гофра.
— Изолента.
— Клеммники.
— В магазине на площади всё есть. «Стройтовары» называется.
***
В понедельник Анна поехала в райцентр.
Пятнадцать километров на старом автобусе ПАЗ, который трясло на каждой кочке и пахло соляркой.
Магазин стройматериалов стоял на окраине — одноэтажное здание с выцветшей вывеской «Стройтовары». Буква отвалилась — теперь читалось «Стройто ары».
Внутри пахло краской, цементом и машинным маслом.
За прилавком сидел мужчина средних лет, читал газету.
Анна протянула список.
— Всё есть, — мужчина пробежался глазами по строчкам. — Тысяча двести рублей.
Анна достала деньги — остатки того, что привезла из города.
Тысяча двести. Деньги таяли как весенний снег. Но безопасность дороже.
***
В следующую субботу Сергей пришёл ровно в девять.
На этот раз запах перегара был сильнее.
Он пытался перебить его одеколоном, но алкогольный дух пробивался сквозь цветочно-спиртовую вонь.
Руки слегка дрожали, когда он доставал инструмент из ящика.
Но работал чётко. Профессионально.
Штробил стены перфоратором. Шум стоял такой, что Пират забился под кровать и скулил.
Пыль поднималась столбом. Сергей работал в старых защитных очках, обмотав лицо платком.
К обеду борозды были готовы. Он укладывал в них гофру, протягивал провода, соединял жилы. Пальцы двигались ловко, несмотря на тремор.
Анна готовила обед.
Варила борщ на мясном бульоне — косточку купила на рынке за тридцать рублей. Картошку с укропом. Компот из сушёных яблок. Накрыла на стол белой скатертью, которую вязала ещё бабушка.
— Сергей Петрович, идите обедать!
Он вымыл руки, сел за стол. Ел молча, сосредоточенно.
Анна наблюдала за ним украдкой.
Хотелось поговорить, узнать больше об этом молчаливом человеке с печальными глазами.
— Давно в селе живёте? — решилась она наконец.
— Четыре года.
— А до этого?
— На другом краю села. Потом… переехал.
Короткий ответ. Больше ничего. Тема закрыта.
Они ели в тишине. За окном моросил дождь — серый, унылый, ноябрьский.
К вечеру работа была сделана наполовину.
Сергей собирал инструменты, укладывал в ящик.
Анна вытирала руки о фартук, набиралась смелости.
— Может, чаю? С пирогом. Агафья Ивановна принесла — вишнёвый.
Сергей замер. Долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул.
— Чаю можно.
***
Они снова сели за стол.
Анна разлила чай в толстые стеклянные стаканы, вставленные в подстаканники — дедовские, никелированные, с чеканкой, ещё советские, из тех, что давали к юбилеям на заводах.
Молчание затягивалось.
Анна резала пирог, раскладывала по тарелкам.
Сергей держал стакан в руках, грел ладони о горячем стекле.
— Агафья Ивановна говорила… про вашу семью, — выдохнула Анна наконец. — Мне очень жаль.
Сергей сжал стакан так, что побелели костяшки пальцев. Молчал.
Анна уже пожалела, что спросила. Но он заговорил.
— Медленно. С паузами. Будто каждое слово вытаскивал из глубины, где оно застряло четыре года назад.
— Четыре года назад. Зима. Жена Наташа везла дочку из музыкальной школы. Оленька на фортепиано училась. Талантливая была.
Голос дрогнул, сломался на последнем слове.
— Играла Чайковского. «Времена года». Любила «Подснежник». Говорила: «Там весна слышна».
Он замолчал. Сделал глоток чая. Рука дрожала, чай расплескался на стол.
— Пьяный на встречке. Лоб в лоб. «Жигули» его разорвало по полам. А наша «девятка»…
Он закрыл глаза.
— Наташа — сразу. Оленька — по дороге в больницу. Не довезли. Двенадцать лет ей было. Двенадцать…
Анна почувствовала, как в горле подступает комок.
Слёзы потекли сами, без спроса.
— Я в морге их опознавал, — продолжал Сергей глухо. — Помню, как Оленька в последний раз смеялась. Утром. Перед школой. Я ей косички заплетал — Наташа на работу торопилась, попросила меня. У меня руки-то неприспособленные, косички кривые получились. Олинька смеялась: «Папа, ты как корова языком! Дай, я сама!» А я обиделся: «Нет уж, раз взялся — доведу!» Она хохотала, вертелась… А вечером — голос оборвался.
За окном ветер трепал голые ветви яблони. Где-то вдали лаяла собака.
Тишина в доме была такой плотной, что Анна слышала собственное сердцебиение.
— После похорон дом продал. Не мог там жить. Всё — Наташей напоминало. Запах её духов — «Красная Москва» из советских времён, она их любила. Оленькины игрушки в шкафу, тетрадки с нотами…
Он кивнул на стены.
— Купил этот дом. Попроще. Подальше. Думал, легче станет. Не стало.
Поставил стакан на стол с жалким стуком.
— Начал пить, чтобы заснуть. Чтобы не слышать Оленькин смех по ночам. Чтобы не видеть Наташино лицо, когда закрываю глаза.
Знаю, что плохо. Знаю, что гублю себя. Но по-другому не могу. Не умею.
Анна плакала. Не стеснялась. Слёзы капали на скатерть, оставляя тёмные пятна.
Она протянула руку, накрыла его ладонь своей — холодную, жёсткую, рабочую.
— Я понимаю, — прошептала она. — Я тоже потеряла родителей. Пожар. Мне было тринадцать. Видела, как их выносили из дома. До сих пор снятся огонь, дым, крики. Просыпаюсь в холодном поту. Кажется, что горю.
Сергей поднял глаза. В них было столько боли, что Анна едва выдержала этот взгляд.
— Дедушка меня спас. Воспитал. Любил, как родную дочь. А три года назад я вышла замуж. Думала: «Всё, теперь у меня семья. Муж, потом дети будут. Думала, что счастье наконец пришло». А он изменил. Бросил меня, когда я забеременела. Я не сказала ему — боялась. Поняла, что он использует ребёнка для манипуляций. Или откажется от него.
Она замолчала, вытерла слёзы тыльной стороной ладони.
— Теперь одна. С ребёнком под сердцем. В чужом селе. Боюсь, что не справлюсь. Что не смогу дать ему всё, что нужно. Боюсь повторить судьбу родителей — оставить его одного. Умереть при родах или ещё как… А он останется сиротой.
Сергей молчал. Смотрел на неё долгим взглядом. Потом сказал твёрдо, без сомнений:
— Вы справитесь. У вас есть сила. Я вижу. Не каждая женщина решится на такое — уехать из города, начать жизнь заново, одной, беременной. Вы сильная, Анна Сергеевна. Очень сильная.
Анна улыбнулась сквозь слёзы.
— А вы тоже сильный. Иначе бы не выжили эти четыре года.
Сергей поднялся из-за стола, медленно прошёл к полке, где стояла початая бутылка водки.
Анна заметила её ещё днём, но не подала виду.
Он взял бутылку в руки. Посмотрел на неё долго.
Анна замерла, не дыша.
Сергей поставил бутылку обратно.
— С вами… Мне не хочется пить, — сказал он тихо. — Первый раз за четыре года.
— За что? — Анна не поняла.
— За то, что вы слушали. За то, что не осудили. За то, что напомнили, что я человек. Я ведь уже начал думать, что я — пьяное животное.
Он надел куртку, ботинки.
У двери обернулся.
— Завтра доделаю проводку. Трезвый. Обещаю.
***
В воскресенье Сергей пришёл с ясными глазами. Ни следа перегара.
Работал весь день, не отвлекаясь.
К вечеру проводка была готова.
Провода аккуратно уложены в гофру, спрятаны в бороздах в стенах, замазаны раствором.
Новые белые розетки, выключатели.
Чисто. Надёжно. Безопасно.
Анна достала деньги — шестьсот рублей, как договаривались.
Сергей покачал головой.
— Не надо.
— Но мы же договаривались!
— Вчера мы проговорили до ночи. Вы меня выслушали. Для меня это дороже любых денег.
Он застегнул куртку.
— Если что-то ещё понадобится — обращайтесь. Я рядом. И я, правда, не пью больше. Пытаюсь.
Он ушёл, не дожидаясь ответа.
***
В следующие недели Сергей заходил часто.
Чинил покосившееся крыльцо, менял прогнившие доски, красил их зелёной краской.
Регулировал котёл — дым почему-то шёл в комнату, а не в трубу. Оказалось, заслонка заедала.
Помогал носить уголь из ямы в дом. К вечеру нужно было натаскать два ведра к котлу.
Анна готовила ему еду: борщи, щи, картошку с салом.
Однажды достала и открыла дедовы огурцы, понюхала — пахло укропом, чесноком, летом.
Села на лавку, заплакала, вспомнив, как дед закатывал эти банки. Последнее лето. Не знал, что через полгода сердце остановится.
Сергей застал её с заплаканными глазами. Молча сел рядом. Положил свою большую ладонь на её руку.
Просто сидели. Молчали. Понимали друг друга без слов.
Сергей всегда отказывался сначала от еды, но она настаивала — и он оставался. Ел молча, благодарил коротко.
Однажды, когда Сергей был на работе, Анна пришла к нему домой.
Дверь не была заперта — в селе мало кто запирает.
Зашла. Внутри было запущено: немытая посуда в раковине, пыль на подоконниках, грязный пол, постель не убрана.
Анна закатала рукава.
Вымыла посуду. Подмела и вымыла пол. Вытерла пыль. Постирала бельё, развесила сушиться. Застелила постель чистым бельём — нашла в шкафу, наверное, жена хранила.
Сергей вернулся к вечеру. Замер на пороге. Огляделся. Долго молчал. Потом кивнул. Только кивнул. Но в глазах была благодарность — немая, глубокая.
***
Агафья Ивановна поймала Анну у калитки как-то вечером.
— Ой, Веруня! — прищурилась она хитро. — Да он в тебя влюблён по уши! Смотрит, как на икону. Да и ты, вижу, неравнодушна.
— Хороший он мужик, Серёжа. Золотой. Только несчастный очень.
Анна покраснела до корней волос.
— Что вы, Агафья Ивановна? Мы просто друзья. Он мне помогает, я ему обед готовлю. И всё!
— Ага, друзья! — фыркнула Агафья Ивановна. — Я старая, но не слепая. Ты на него смотришь — глаза светятся. А он на тебя — как утопающий на спасательный круг. Только вы оба боитесь. Ты — после мужа, подлости. Он — после трагедии. Боитесь снова жить. А жизнь-то проходит, внученька…
Анна промолчала. Слова застряли в горле.
***
Середина ноября. Выпал первый снег — мокрый, тяжёлый.
Сразу таял на земле, но на крышах держался белыми шапками.
Анна стояла у окна, смотрела, как хлопья кружатся в свете уличного фонаря.
Красиво. Тихо. Спокойно.
Стук в дверь.
Сергей. На плечах — снег, на волосах — иней. В руках — ничего.
Пришёл просто так.
— Можно войти?
— Конечно.
Он снял ботинки, прошёл в комнату. Долго молчал, ходил вдоль стен, останавливался, снова шёл.
Анна ждала, не понимая.
Наконец, он остановился посреди комнаты, посмотрел на неё.
— Анна… Я не умею красиво говорить. Слова у меня — простые, деревенские. Но… вы вернули меня к жизни. Четыре года я был мёртвым. Ходил, работал, ел, спал. Но внутри — пустота. Чёрная дыра. А с вами я снова чувствую тепло. Радость. Надежду.
Пауза.
Анна замерла, боясь пошевелиться.
— Может, когда родите… попробуем вместе? Я мальчика вашего как родного воспитаю. Буду любить, как Оленьку любил.
Он не договорил. Смотрел на неё с такой надеждой, что Анна почувствовала, как внутри всё сжимается.
Хотелось сказать «да». Всем существом хотелось. Прижаться к его плечу, заплакать от облегчения, согласиться.
Но страх был сильнее.
— Сергей Петрович… Я не готова, — прошептала она, опуская глаза. — После Дмитрия… Я не верю мужчинам. Простите. Мне нужно время. Много времени.
Сергей побледнел. Кивнул — резко, коротко.
— Понимаю. Извините, что… побеспокоил.
Он развернулся, пошёл к двери. Надел ботинки торопливо, путаясь в шнурках.
Вышел, не попрощавшись.
Анна бросилась к окну. Смотрела, как он идёт по улице, сутулясь, как старик.
Снег падал на плечи, засыпал следы.
***
Три дня Сергей не появлялся.
Анна ждала, прислушивалась к каждому звуку за окном. Но он не приходил.
На четвёртый день она не выдержала. Пошла к его дому.
Постучала в дверь. Тишина.
Постучала громче. Никто не открывал.
Обошла дом, заглянула в окно.
Сергей лежал на диване. На столе — пустые бутылки. Три, четыре. Он пил.
Анна постучала в окно. Громко.
Сергей даже не пошевелился.
Она ушла с тяжёлым сердцем. Чувствовала вину — острую, жгучую.
Это из-за меня. Я его сломала.
***
Ночь. Анна не могла уснуть.
Лежала на боку — живот уже не давал лежать на спине. Гладила его, чувствуя толчки изнутри.
Ложные схватки приходили всё чаще. Уже несколько раз за неделю.
Живот схватывало, тянуло поясницу. Потом отпускало.
Анна думала о Сергее. О его глазах — одиноких, потерянных.
О том, как он рассказывал про Наташу и Олинку. Как заплетал дочери косички. Как смеялась Олинка: «Папа, ты как корова языком!»
Я же столько поступила… Он предложил мне семью. Любовь. А я испугалась.
Боюсь снова довериться — и снова быть преданной. Боюсь, что он окажется таким же, как Дмитрий.
Но он ведь не такой. Я же вижу. Вижу, какой он — добрый, настоящий.
Почему я не могу преодолеть этот страх?
***
Внезапно — резкая схватка. Сильнее предыдущих.
Анна вскрикнула, схватилась за живот.
Боль прошла волной, жгла, отпустила.
Прошло. Ложное.
— Скоро, — прошептала она. — Совсем скоро ты родишься. А я… я одна. Сергей напился. Агафья Ивановна — старая. Но она хоть есть. Больше некого.
За окном бушевала ноябрьская метель. Снег бил в стекло, скреб по крыше.
Пират заскулил под столом, подполз к ней, ткнулся носом в руку. Чуял беспокойство хозяйки.
Анна погладила его по рыжей шерсти.
— Ничего, Пират. Мы справимся. Как-нибудь справимся.
Но слова звучали неубедительно даже для неё самой.
Метель усиливалась. Ветер выл, как волк.
Где-то вдалеке лопнуло незакрытое ставень.
Анна лежала в темноте, гладила живот и молилась — первый раз за много лет.
Молилась, чтобы всё обошлось. Чтобы роды прошли легко. Чтобы малыш родился здоровым. Чтобы она не умерла, оставив его одного.
За окном бушевала ноябрьская метель, заметая следы, стирая границы между землёй и небом.
И Анна думала о Сергее — где-то там, за двумя домами, в пьяном забытьи, один в своём горе.
Два одиноких человека. Две израненные души, которые могли бы спасти друг друга. Но боялись.
***
Ложные схватки приходили всё чаще. Каждый день. Иногда — по несколько раз.
Живот схватывало, тянуло поясницу, потом отпускало.
Анна понимала: дни сочтены. Может, даже часы.
Она пыталась дозвониться Сергею. Набирала номер — раз, другой, третий.
Длинные гудки. Никто не берёт. Либо отключил телефон, либо просто не слышит — пьяный сон глухой.
***
На пятый день после их разговора Анна не выдержала.
Накинула дедово пальто, пошла к дому Сергея.
На ноябрьский ветер резал лицо. Снег лежал тонким слоем, хрустел под ногами.
Постучала в дверь. Тишина.
Постучала громче.
— Кто там? — голос глухой, хриплый.
— Это я, Анна. Сергей Петрович… Если начнётся — вы сможете отвезти меня в город? В роддом?
Долгая пауза. За дверью — тишина такая, что Анна уже решила, что он не ответит.
Но голос прозвучал:
— Смогу. Обещаю.
Анна хотела верить. Всем сердцем хотела.
Но сомнения грызли изнутри.
Обещание пьяного человека… Утром оно уйдёт, развеется, не оставив следа.
***
28 ноября. Воскресенье.
Анна проснулась от мокрого ощущения.
За окном только начинало светать — серый предрассветный сумрак.
Она попыталась встать — и поняла: отошли воды.
Паника накрыла волной.
— Телефон! Быстро!
Дрожащими руками набрала номер Сергея.
Длинные гудки. Не берёт.
И ещё раз. Тишина.
Третий раз. Молчание.
— Чёрт!
Анна сбросила вызов, набрала «Скорую».
Долгие гудки. Наконец — взяли.
— Скорая помощь, слушаю, — голос диспетчера, сонный, равнодушный.
— У меня роды начались! Отошли воды! Село Ивановка, улица Зелёная, дом 12!
— Ивановка?.. — пауза, шелест бумаг. — Единственная машина уехала в деревню дальнюю — больной с инсультом. Вернётся через два-три часа минимум.
— Но у меня роды! Роды, вы слышите?!
— Потерпите. Ложные схватки бывают долгие. Если что — перезвоните через час.
Гудки отбоя.
Анна швырнула телефон на кровать. Руки тряслись.
Внутри поднималась паника — холодная, липкая, парализующая.
И тут накрыла первая схватка.
Боль пришла волной — резкой, жгучей, выворачивающей изнутри.
Анна схватилась за стол, закричала.
Длилась вечность. Секунд тридцать, может, сорок. Отпустила.
Она глянула на часы. Засекла время.
Обзвонила всех, чьи номера дала Агафья Ивановна.
— Иван Степанович? Машины нет, продал осенью.
— Пётр из соседнего дома? Уехал в город на выходные.
— Васька, тракторист? Пьяный, еле язык ворочает.
Через десять минут — следующая схватка. Сильнее первой.
Анна упала на колени, вцепилась в край стола. Кричала, не стесняясь.
Боль выжигала изнутри, скручивала в узел.
Пират метался по комнате, лаял, скулил. Чуял: хозяйке плохо. Опасность.
***
Стук в дверь. Частый, настойчивый.
— Веруня! Открой, родная!
Агафья Ивановна ввалилась в дом — запыхавшаяся, в платке, накинутом на седые волосы.
Увидела Анну на полу, кинулась к ней.
— Я же почувствовала, что началось! Давай, дедочка, дыши правильно! Глубоко через нос! Выдыхай медленно через рот! Вот так! Молодец!
Она помогла Анне подняться, усадила на кровать.
Посмотрела на мокрые простыни, нащупала пульс, приложила руку к животу.
— Ох, батюшки мои… Схватки частые, воды отошли. В город не доедешь — сто километров, дорога скользкая. Родишь в машине на обочине!
Анна плакала. Слёзы лились сами, без остановки.
— Что делать, Агафья Ивановна? Сергей напился! Скоро не приедет! Я умру! Ребёнок умрёт!
Агафья Ивановна схватила её за плечи, встряхнула.
— Тише! Не умрёшь! Рожать будем здесь! Я тридцать пять лет акушеркой отработала! Тысячи детей приняла — и в роддоме, и дома, и в поле даже случалось! Справимся, слышишь? Справимся!
Она достала телефон из кармана фартука, набрала номер.
— Людка! Быстро сюда! Дом знаешь, где дед Григорий жил? Там внучка его рожает!
— Мама, я за пятнадцать километров!
— Когда еду?.. Вовку бери, пусть везёт! Ему пятнадцать лет!
— У него прав нет!
— Плевать! Через переулки никто не увидит! И сумку мою хирургическую бери — в кладовке стоит! Шевелись, говорю!
Агафья Ивановна сунула телефон обратно, засуетилась.
Сменила простыни, постелила чистые. Вскипятила воду в большой кастрюле. Достала из шкафа полотенца.
— Держись, Веруня! Людка приедет — у неё руки золотые! Медсестра в реанимации работает! Вдвоём справимся!
***
Очередная схватка.
Анна выгнулась дугой, закричала.
Звала деда — неосознанно, как ребёнок зовёт родителей в беде.
— Дедушка! Помоги! Больно!
Агафья Ивановна держала её за руку — крепко, до синяков.
— Терпи, девонька! Дыши! Вдох-выдох! Вдох-выдох! Вот так! Молодец! Скоро, скоро уже!
***
Через двадцать минут во двор со свистом тормозов влетела старая серая «Волга».
За рулём — подросток с пушком над губой, бледный от ужаса.
Из машины выскочила женщина лет двадцати пяти — невысокая, тёмноволосая, в медицинском халате под курткой. В руках — сумка.
— Где роженица? — ворвалась она в дом.
— Здесь! — махнула рукой Агафья Ивановна.
Людмила кинула сумку на стол, достала стетоскоп, тонометр.
Измерила давление, прослушала сердцебиение плода.
— Сердцебиение ровное. Давление повышено, но терпимо.
Раскрытие… — она осмотрела Анну. — Сантиметров семь. Ещё рожать и рожать.
***
Следующий час тянулся бесконечно.
Схватки — каждые пять минут.
Анна кричала, плакала, проклинала всех — Дмитрия, судьбу, себя.
Агафья Ивановна не отходила. Держала за руку, вытирала пот со лба, командовала:
— Дыши! Тужься, царица! Дыши, как собачка — часто-часто!
Людмила готовила инструменты. Кипятила ножницы, зажимы, раскладывала на чистом полотенце.
Руки дрожали — первый раз принимает роды вне больницы. Но держалась.
***
Потуги начались резко.
Анна почувствовала: надо тужиться. Тело само знало.
— Тужься! — скомандовала Агафья Ивановна. — Сильнее! Ещё! Вижу головку!
Анна тужилась изо всех сил. Жилы на шее вздулись. Лицо побагровело.
Казалось, она сейчас лопнет от напряжения.
— Ещё раз! Последний! Давай, Веруня! Давай!
Последняя потуга.
Анна закричала — долго, пронзительно, выворачивая из себя боль, страх, всю накопившуюся за месяцы усталость.
***
Крик младенца.
Тонкий, требовательный, полный возмущения и жизни.
Анна упала на подушку. Обессиленная. Мокрая от пота. Живая.
Агафья Ивановна смеялась и плакала одновременно.
— Богатырь! Сынок у тебя! Здоровенный какой! Граммов четыре — не меньше!
Людмила быстро обработала ребёнка, отсосала слизь, перерезала пуповину.
Запеленала в чистую пелёнку, положила Анне на грудь.
Анна смотрела на сына.
Крошечного. Красного. Сморщенного. Живого. Своего.
— Гришенька, — прошептала она сквозь слёзы. — В честь дедушки. Григорий.
Гриша завозился, ткнулся носом в грудь, открыл крошечный рот.
Нашёл сосок, начал сосать — неумело, но настойчиво.
Агафья Ивановна убрала всё, выстирала окровавленные простыни, вымела пол.
Людмила заполнила бумаги — справку о рождении для ЗАГСа.
— Отца записывать? — спросила она, не поднимая глаз.
— Нет. Прочерк.
Людмила кивнула. Не спросила ничего. Записала.
Агафья Ивановна, уходя, перекрестила Гришу.
— Дай Бог здоровья, ребёночку! Как окрепнешь, Веруня, покрести его. В храм свози. Защита Божья нужна.
Анна кивнула. Подумала: обязательно. Когда всё успокоится.
***
Они ушли к вечеру.
Людмила — домой, в город.
Агафья Ивановна — к себе, обещала зайти утром.
Анна осталась одна с Гришей.
Лежала, обнимая его, слушала, как он сопит.
Маленький. Тёплый. Живой.
Её сын. Её всё.
***
Следующим утром в дверь постучали.
Анна, укачивая Гришу, открыла.
На пороге стоял Сергей.
Бледный. Небритый. В полах испачкан. Круги под глазами.
В руках — букет рыжих хризантем, помятый, будто его долго жали.
— Анна… Я узнал. Агафья Ивановна сказала.
Голос хриплый, надорванный.
— Я не знал, что вчера… Прости. Прости меня.
Анна смотрела на него. Холодно. Отстранённо.
— Уходите.
— Анна…
— Уходите! Не хочу вас видеть!
— Но я…
— Вы обещали! — голос её сорвался на крик. — Обещали быть рядом! А сами напились! Я могла умереть! Ребёнок мог умереть! Вы понимаете?!
Слёзы. Ярость. Обида.
Послеродовые гормоны добавляли огня в костёр эмоций.
Сергей стоял, ломая тычи хризантемы в руках.
Губы дрожали. Лицо — белое, как мел.
— Прости, — прошептал он. — Прости.
Развернулся. Пошёл прочь, роняя лепестки на снег.
Анна захлопнула дверь.
Прижала Гришу к груди, плакала в его макушку.
***
Агафья Ивановна зашла через час.
— Увидела Анну — красные глаза, губы искусаны.
— Сергей приходил?
— Приходил. Я его выгнала.
— Зря, Веруня. Зря ты с ним так.
— Как зря? Он меня предал!
— Он не знал, что именно вчера! Думал, ещё недели две есть. Ты же сама говорила — срок только через десять дней. Но он пил…
Агафья Ивановна вздохнула, села на лавку.
— Пил от того, что ты отказалась. Сердце болело. Он в тебя влюблён, Веруня. По уши. А ты его отвергла. Мужик взрослый, а как мальчишка обиженный — запил. Дурак, конечно. Но не злодей.
— Не хочу про него слышать. Предал меня. Как все мужики.
Агафья Ивановна покачала головой.
— Поняла. Сейчас не убедить. Слишком свежа рана. Слишком много эмоций.
Ладно, родная. Время покажет. Главное — ты жива, малыш здоров. Это важнее всего.
***
Сергей шёл домой, не чувствуя холода.
Хризантемы бросил в сугроб у калитки.
Дома достал бутылку. Последнюю.
Открыл. Налил полный стакан. Выпил, не закусывая.
Обжигающая жидкость полоснула по горлу, разлилась жаром в желудке.
Вспоминал Анну. Её лицо, искажённое болью, яростью, обидой.
Её глаза, полные ненависти.
Я подвёл её. Как подвёл Наташу и Олиньку. Всех, кто мне дорог, я подвожу. Всех предаю.
Налил ещё. Выпил. И ещё.
Мысли путались. В голове шумело.
Решил: поедет к брату. В соседнее село. Попрощается. Скажет, что он — неудачник. Что всё, что трогает, превращается в пепел.
Надел куртку. Вышел во двор. Сел в старые «Жигули» — ВАЗ-2106, серые, 1995 года. Завёл. Двигатель чихнул, затарахтел. Выехал со двора.
Дорога скользкая — снег подтаял днём, к вечеру схватился коркой льда. Сергей ехал, не думая о дороге. Алкоголь замутил сознание.
Повернул не туда — на старую, заброшенную дорогу. Почему? Сам не понял. Руки сами вывернули руль.
Мост показался неожиданно. Деревянный, старый.
Знаки аварийности стояли по обеим сторонам — красные треугольники, надпись: «Проезд запрещён».
Сергей не увидел. Или не захотел видеть. Машина выехала на мост. Доски затрещали под весом. Сергей нажал на газ — инстинкт велел проскочить быстрее.
На последнем пролёте доски не выдержали. Провалились.
Машина рухнула вниз. Падение длилось секунду. Удар. Звук ломающегося металла, бьющегося стекла, трескающегося дерева. Машина перевернулась, легла на бок.
Сергей ударился головой о стекло, потерял сознание.
***
Дядя Семён и его сын Витёк сидели на берегу, ловили окуней.
Услышали грохот, обернулись.
— Батюшки!
Дядя Семён схватил телефон: «Скорую! МЧС!»
Они бежали к машине.
Витёк дёргал дверь — заклинило. Выбил окно камнем, залез внутрь.
— Живой! Дышит! Но плохо!
Скорая приехала через сорок минут. МЧС — через час. Сергея извлекали осторожно: резали металл, разбирали двери. Он не приходил в сознание. Дышал хрипло, с бульканьем. Кровь шла из уха.
Погрузили в «Скорую».
Фельдшер — молодой парень лет двадцати пяти — осмотрел:
— Множественные переломы: рёбер, ноги, руки. Внутреннее кровотечение. Травма головы.
— Везём в районную больницу! Срочно!
***
Районная больница. Хирургическое отделение.
Галина Павловна — хирург, женщина лет пятидесяти, с седыми прядями в волосах и строгим лицом — осмотрела Сергея.
— Покачала головой.
— Готовьте операционную. Немедленно.
Операция длилась шесть часов.
Галина Павловна остановила внутреннее кровотечение, собрала переломы (штифты, спицы, пластины), удалила гематому в черепе.
Вышла из операционной — халат в крови, лицо серое от усталости.
— Меценатом. Сделала всё, что могла. Но кома. Не знаю… Шансов — пятьдесят на пятьдесят.
Сергея перевели в реанимацию.
Подключили к аппарату ИВЛ. Капельницы, мониторы, датчики.
Дежурила медсестра Надежда — двадцать пять лет, невысокая, с тёмными волосами и добрыми карими глазами.
Дальняя родственница Сергея, знала его с детства, помнила его свадьбу, помнила Оленьку ещё младенцем. Она сидела рядом, держала его руку.
— Сергей, возвращайся. Жизнь продолжается. Тебя ждут. Возвращайся.
Читала ему книги вслух. Верит: люди в коме слышат.
Читала «Мастера и Маргариту» — свою любимую. Голос тихий, монотонный, убаюкивающий.
Сергей лежал неподвижно. Дышал через трубку. Мониторы пищали ровно.
Продолжение следует...