Старуха Аксинья жила на краю деревни, у самого оврага. Дом у неё был низкий, тёмный, с маленькими окошками — ещё дед ставил, до войны. Держался дом, как и она сама: на честном слове да по привычке...
Мужа давно схоронила, сыновья по городам разъехались, редкими письмами напоминали, что живы, приезжали ещё реже.. своя жизнь у них.. А она и не роптала. Привыкла одна. Курицы, огород, коза Милка да кот Прошка — вот и вся компания.
Зима в тот год пришла ранняя. Снег лёг сразу, плотно, будто навсегда. По утрам Аксинья выходила, глядела на белую тишину и крестилась:
— Ну, с Богом… переживём.
Топила печь, ставила чугунок с кашей, кормила скотину. Всё по кругу. Даже когда голова кружит, даже когда спина ноет..
В тот день возвращалась она из сарая и услышала — кто-то плачет. Тихо так, жалобно. Скорее скулит.. Остановилась, прислушалась. Опять — всхлип. За баней.
Подошла. В сугробе сидит мальчонка. Лет семи, не больше. Шапка сбилась, нос красный, губы синие...
— Господи, — только и выдохнула она, руки задрожали.
Втащила в дом, раздела, растёрла, на печь усадила, воду на чай греть поставила... Мальчишка очнулся, глаза большие, испуганные.
— Не бойся, — сказала Аксинья. — Тут тебя никто не обидит.
Оказалось — из соседней деревни. Мать уме@рла, отец запил, привёз сюда к дружкам собу@тыльникам, а сам пропал. Сутки, вторые — нет его... Никому Степка не нужен, так мальчонку звали. Вздрагивает от каждого шороха, глаза огромные голубые смотрят холодно, словно в душу Аксиньи заглядывают, ищут что то как будто...
Так и остался мальчик у неё. Деревня на то и деревня, проще всё сейчас, а тогда и подавно..
Соседи качали головами:
— Тяжело тебе будет, Аксинья. Не молода уж.
— А кому сейчас легко? — отвечала она, плечами пожимая. — Бог дал — значит так надо..
Жили небогато, бедновато даже, но дружно. Мальчишка смышленный, послушный.. дрова таскал, воду носил, в школу ходил за пять вёрст сам... выбора не было.. молчаливый только, редко слово, два от него услышишь..
Она по вечерам вязала, сказки рассказывала — те, что сама от бабки слышала. И откуда только в памяти всё всплыло.. Хитрая эта штука - память.. всё схоронить в себе может, а потом раз.. и свежо вновь..
* * * *
Аксинья смотрела на спящего мальчика.. провела сухой рукой по голове.. Вздохнула..
- Сколько ж ты горя успел хапнуть..
Вопрос или утверждение - неизвестно. Накинула шалёнку поверх платка и, тихо прикрыв дверь, вышла на улицу. Весной пахло.. снег просел уж, покрылся черным налетом, скрючился в смешных фигурах: вон словно заяц из-за угла выглядыват, а вон точно охотник ружьё на него навёл.. Показывала она это чудо Степе, да только молчит он, зыркает по сторонам да помалкиват.. И так к нему она уже, и так.. Нет, никак пацан не отогреется. Спину сутулит, шапку на самы глаза натянет и всё тут..
Восход обжог горизонт ярко-алым пламенем. Заморозки ударят поди.. А веточки вербы оживать уж начали, эх, жалко больно...
- Кукэээуреээкккуууу...
.. донеслось из сарайки, старуха вздрогнула, тряхнула головой, волшебное оцепенение утра исчезло. Зачерпнула пшеницы ведёрком, вспомнился разговор вчерашний..
- Прям цыплята будут? Маленькие?
- Конечно, маленькие.. Пахнуть будут сладко, пищать тонко.. Ещё дней 10 сидеть ей..
Мелькнул интерес у мальчика, аж шею тонкую вытянул, заглядывает в гнездо к квочке. А она и давай дольше обычного кормить, солому подгребать той, рассказывать какие они смешные, цыпатушки то. Смотрит, слушает аж рот приоткрылся.. Предложила самому поухаживать, нет.. снова в комок сжался, боится чегойто..
А Прошка? Прошка носится за ним по пятам, играть пытается, лапкой по руке ему бац-бац, мурчит громко.. Вздрагивает пацан, в стену вжимается.. Видала Аксинья шрамы на худеньком тельце, словно звери подрали, да разве ж скажет он откуда они. От печки, от огня вон тоже шорохается..
Что ж ты пережил, бедный..
* * * *
Поначалу Аксинья и не заметила, как он стал больше помогать... Не сразу. Не вдруг... сначала просто вставал раньше. Тихо-тихо, чтобы не скрипнула половица.. Она просыпается — а вода уж горячая, ведро у лавки стоит, пар от него поднимается. Дрова у печки аккуратно сложены, щепа подоткнута...
— Ты это кода успел-то… — начинала она.
А он только плечами пожимал, глаза в пол, будто и не он вовсе...
Потом стала замечать — коза сытая, вычищена, солома подстелена свежая. Куры не орут поутру, зерно насыпано. Прошка и тот довольнехонький, пузо кверху, на солнышке греется.
Всё молча... без просьб... без похвалы... словно боялся, что если заметят — отнимут.
Он старался быть незаметным. Шаги мягкие, голос почти шёпотом.. Сядет где-нибудь в уголке, возится с чем-то — палочку строгает, верёвочку плетёт, книжку и ту листает тихонько.. Глаза всё время следят: не нужно ли чего..
Однажды Аксинья прихворнула.. Ночь не спала, ломило кости, голова тяжёлая. Утром кое-как поднялась, а он уже у печи — кашу мешает.. Она аж ахнула.. Неумело так эт, но старательно, губу прикусил, чтобы не подгорело.. да не обожгло..
— Кто тебя учил? — спросила.
— Никто… — буркнул. — Я видел... как ты делаш..
Вот так и жили..
Осень пришла, грязная, шумная. Дождливая.. Урожай не убран остался.. Переживат старуха, а Степка и тут рядом: то яблоки тащит, то ботву от картошки гребёт... В огороде землю перерыл всю, что крот, хоть и тяжело ему — худенький, силёнок мало... а Аксинью не слушат, каждый день, по чутка.. Руки в царапинах, под ногтями грязь, а он доволен. Глянет она - он улыбается краешком рта - будто внутри что-то тёплое шевельнулось... смотрит и понимает: не играет пацан, держится за жизнь будто...
По ночам порой вскакивал... Садился на печи, обхватывал колени.. Не кричал — просто дышал часто.. прерывисто.. Она подходила, клала ладонь на спину - самой жутко..
— Всё, — шептала. — Тут я, и ты тута..
Он не отвечал. Но переставал дрожать. Так и привык. К печке. К тишине. К тому, что утром будет каша, а вечером — сказка. К тому, что если разобьёшь кружку — не страшно... и чем больше привыкал — тем больше старался... будто долг отдавал... будто боялся не успеть...
* * * *
Зима снова подкралась незаметно... Не ударила сразу — так, прижала понемногу. Сначала голова у Аксиньи стала тяжёлая, будто ватой набитая. В глазах темнело, шум стоял — словно ветер в трубе, иль правда то в трубе шумело.. сердце то стукнет резко, то будто замирает... остановилось словно..
— Ничего… — отмахивалась она. — Пройдёт..
Да не прошло.
В тот вечер она села на лавку — и встать не смогла. Руки задрожали, в груди сжало, дыхание короткое стало. Пот холодный по спине прошёл, на лбу выступил липкими мерзкими каплями..
Степка сразу понял — не так что то.. заволновался, сердце тоже застучало быстро быстро.. Подбежал, смотрит — лицо у неё серое, губы побелели...
— Ба… — голос сорвался. — Ба, ты чё? Ты чего это?..
Она попыталась улыбнуться — не вышло... только рукой махнула:
— Доктора… надо бы… далеко только.. не успет..
Он не стал слушать дальше. Тулуп схватил, валенки кое-как натянул на босу ногу — и за дверь.. Сугробы колен выше, ветер хлёсткий, снег в лицо.. Он падал, вставал, снова бежал, полз где бежать не мог и сил кода не было.. В голове одно билось: успеть... Ноги не чувствовал, грудь жгло, слёзы сами текли — не от холода.. только бы жива… только бы дождалась… дыши, милая..
Доктора привёл тёмной ночью.. Старый, хмурый, с сумкой потёртой. Давление померил, укол сделал, велел лежать, покой... Аксинья и так лежала тихо. Глаза закрыты.
Степка сидел рядом, пальцы её держал — боялся отпустить, грел.. Боялся, что если отпустит — исчезнет... Очнулась к вечеру.
Глянула — он тут. Сгорбился, не раздеваясь, так и сидит..
— Живой… — прошептала она. — Господи…
Он поднял голову, и тут его прорвало.. Слезы катятся.. подошёл, уткнулся лбом ей в плечо, руки трясутся..
— Ты… — выдохнул. — Ты не смей…
Голос сорвался.
— Я без тебя… никак. Слышишь? Никак…
Бабушка..
Она медленно подняла руку, погладила его по голове.
— Знаю… — тихо сказала. — Я тута. Куды я от тебя..
И он сидел так долго-долго. Обнимая...
* * * *
Долго жила старуха Аксинья.. Долго.. Нужные люди они как кремень.. Ни время им не страшно, ни дождь, ни вьюга..