1. В ожидании звезды: пост и канун праздника
Прежде чем на землю Русскую снизошла радость Рождественской ночи, ей предстояло пройти долгий путь тихого, строгого и светлого ожидания.
Сорок дней длился Филиппов пост* — не просто время ограничений, но целая «духовная зима», время, необходимое, чтобы по-настоящему узреть и оценить яркий свет грядущего Чуда.
*Филиппов пост — названный в честь апостола Филиппа
Это был период внутреннего созерцания, когда шумные празднества затихали, а мысли обращались к вечному. Крестьянский быт, подчиненный круговороту сезонов, в это время года и сам замедлял свой ход: короткие дни, долгие ночи, морозное безмолвие за окном — сама природа словно застывала в благоговейной предрождественской тишине.
Кульминацией этого сорокадневного пути становился Сочельник, день 6 января — самый тонкий, прозрачный и напряженный момент в году. Его название, происходящее от слова «сочиво»*, было как нельзя более символичным. Это была пища не для сытости, а для напоминания: о простоте, о смирении, о том хлебе, что вкушали в пустыне отшельники.
*Сочиво — постная каша из размоченных зерен с медом и ягодами
Вся жизнь в этот день была подчинена ритму, заданному древним благочестивым обычаем — «не вкушать до первой звезды». Но это был не просто бытовой запрет. Это была всеобщая, от мала до велика, мистическая практика совместного всматривания в сумеречное небо.
Взоры детей и стариков, мужчин и женщин невольно обращались к окнам, где зажигались первые бледные огоньки сумерек. В этом ожидании был и аскетический подвиг, и детская игра, и живая память о Вифлеемской звезде, что две тысячи лет назад указала волхвам путь к Богомладенцу.
Сердце замирало в тихом трепете: вот-вот, еще миг — и явится она, небесная вестница, чтобы завершить пост и возвестить начало Праздника.
Пока небо медлило, в домах кипела последняя, суетливая и радостная подготовка. Из дальних углов, из сундуков доставали праздничные — «горницкие»* — скатерти и рушники, расшитые красными петухами и геометрическими оберегами.
*Горницкие — праздничные, для горницы — чистой половины дома
Бревенчатые стены избы наряжали в гирлянды из сушеных ягод, лука и елового лапника.
Воздух густел от запахов воска, хвои, печеного хлеба и пирогов. В печи, истопленной по-белому, догорали последние поленья, готовясь принять праздничные кушанья. Хозяйки, перешептываясь, готовили двенадцать (по числу апостолов) блюд для вечерней трапезы.
А за окном день угасал, синева зимних сумерек сгущалась до черноты. И вот в какой-то миг самый зоркий — обычно ребенок — восклицал: «Звезда!». Все спешили к окнам, чтобы увидеть между облаками первую, самую яркую точку на потемневшем небосводе. Не важно, была ли это Венера или Сириус — в этот миг для верующей души она была той самой звездой.
Пост кончался. Семья, собравшись вокруг стола, освещенного теперь и лампадой перед иконами, и небесным знаком, начинала тихую вечерю с ложки сочива. И после трапезы, закутавшись в тулупы и шали, люди выходили в морозную, звёздную ночь и шли в церковь — где в переполненном храме уже звучали первые, пронизанные неземным ликованием слова: «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…».
Всенощное бдение длилось долгие часы, но усталости не чувствовалось. Ибо это было уже не ожидание, а начало. Из темноты поста и ночи мир, вместе со всей Русью, шагал навстречу рождающемуся Свету.
2. Ночь, которая светлее дня: торжество и трапеза
Когда слова ночной рождественской службы возносились к небу в морозной тишине, а купола, увенчанные крестами, словно пронзали бархатную темень зимнего неба, на Русь спускалось самое таинственное время — святая ночь.
Домой после службы возвращались неспешно, благоговейно неся в душах тепло только что пережитого таинства. Дорога, подсвеченная бледным месяцем и бесконечной россыпью звёзд, казалась уже иной — освященной. В эту ночь не спали. Она была для радости, для тихого ликования, для того чувства всеобщего примирения и любви, что на церковнославянском языке именовалось прекрасным словом «миротворение».
Дома встречал уже не просто очищенный и украшенный, но освященный ожиданием красный угол. Икона, перед которой теплилась лампада, становилась центром мироздания. Первым делом старший в семье, обычно дед или отец, возглашал: «Слава Христу!». И хор детских и взрослых голосов, сливаясь воедино, отвечал: «Слава и ныне!». Так звучал древний возглас, ставший на Руси и рождественским приветствием, — знак того, что Рождество — начало пути спасения.
И вот наступал долгожданный момент разговения — торжественного перехода от строгости к пиршеству. Праздничный стол в эту ночь был не просто обилен; он был глубоко символичен, выстроен как целая вселенная. Под белоснежную, часто домотканую скатерть, с обережной вышивкой по краям, клали пучок соломы — живая память о яслях вифлеемских, о той простоте, в которой явился в мир Богомладенец. А под стол, в самый его центр, помещали топор или наковальню — железный «заговор» на здоровье и крепость рода. Считалось, что все, кто в эту ночь поставит ноги на этот железный предмет, будут сильны и неуязвимы весь грядущий год.
Сам же стол ломился от угощений, каждое из которых имело свой сакральный смысл. Во главе угла стояла уже не постная, а богатая, «скоромная» кутья — пшеничная или ячменная каша, щедро сдобренная мёдом-«сытцем», орехами, маком и узваром.
Рядом, в глиняном горшке с приземистым туловом, дымился узвар — компот из сухофруктов, рождённый самим солнцем ушедшего лета.
А далее — всё изобилие щедрой северной природы и хозяйского умения: запечённый гусь или поросёнок, студень (дрожащий под слоем хрена); рассыпчатые пироги с грибами, капустой, ягодами; тёртые, медовые и печатные пряники, в затейливых узорах которых читались и птицы счастья, и древние обережные символы.
Но главным действующим лицом застолья этой ночи был не хозяин, а первый гость — «полазник». Его приход ждали с особым трепетом, ибо он, переступив порог в святой день, становился живым предсказателем судьбы дома на год вперёд.
Самым счастливым знаком считался приход доброго, уважаемого мужчины — это сулило благополучие и силу. Он входил не с пустыми руками, а с зерном, которое символически разбрасывал по дому, приговаривая: «На полу — телятки, под лавкою — ягнятки, на лавке — ребятки!». В этом обряде, уходящем корнями в глубь языческого времени, сплетались воедино магия плодородия и христианская надежда на умножение всякого блага.
Так и проходила эта ночь — в тихой беседе, в воспоминаниях, в радостной молитве. За окнами бушевала зимняя стужа, но внутри, у печи, пышущей жаром, и под светом лампады, казалось, царило само вечное, непобедимое лето Божьей любви.
Рождество наступало — и мир, хотя бы на одну эту дивную ночь, становился таким, каким он был задуман: цельным, светлым и преисполненным тихой, всепобеждающей радости.
3. «Тускнеет месяц…»: святочные игры, тайны и ликование
Когда отзвенела тихая торжественность рождественской ночи, для Руси наступало время, окутанное особым, ни с чем не сравнимым волшебным флёром — Святки.
Двенадцать дней от Рождества до Крещенья были словно вынуты из обычного течения времени. Мир переворачивался с ног на голову, границы между реальностями истончались: небо ближе к земле, предки — к живым, а будущее — к настоящему. Это был великий, санкционированный самой верой народный карнавал, где благоговение уступало место удали, смеху и тайне.
Николай Васильевич Гоголь, чья проза пропитана самим духом праздничных святок, гениально уловил это пограничное состояние. Вспомним начало его «Ночи перед Рождеством»:
«Последний день перед Рождеством прошел. Зимняя, ясная ночь наступила. Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа».
Но гоголевская ночь — не просто время для колядок. Это пространство, где «красная луна» наблюдает за проделками «нечисти», где невозможное становится возможным. Так и на святках по всей Руси верили: «в эти дни и ворота в иной мир стоят настежь». Потому самая светлая, «святая» неделя одновременно была и самой «опасной», открытой для гаданий, примет и встреч с нездешним.
Девичьи судьбы, застывшие в воске и зеркалах
Центром святочной мистерии становилась девичья половина. Все дни от Рождества до Крещения были посвящены ворожбе. Гадали о суженом, о замужестве, о жизни и смерти — с тем смелым любопытством, что рождается только на рубеже миров. Ритуалы совершались в пограничных местах: на перекрестках, у прорубей, в банях, на порогах. В тающих очертаниях воска, литых в воду, угадывали образы будущего. Колеблемое пламя свечи в темном зеркале должно было показать лик жениха — обряд, одновременно страшный и манящий. Девушки выходили на крыльцо «подслушивать»: лай собаки указывал, откуда придут свататься, звон колокольца сулил скорое замужество, а тишина — безрадостное одиночество.
В этих действиях не было пустого суеверия; это был древний язык, на котором душа пыталась прочесть книгу своей судьбы.
Коляда пришла – пирог подай!
Если гадание было делом тихим и тайным, то колядование — его прямая противоположность: шумное, всеобщее, солнечное по духу ликование. Толпы молодежи, ряженые в вывороченные тулупы, с вымазанными сажей лицами, в масках козы, медведя или цыгана, обходили дома. Их появление было не просто забавой, а магическим обходом, призванным обеспечить плодородие, здоровье и достаток на весь год.
«Щедрик-ведрик, дайте вареник!» — звучали под окнами заклички.
Но главным действом было пение колядок и щедровок. Колядки, чаще всего, были величальными, с евангельскими сюжетами: «Рождество Твое, Христе Боже наш…». Щедровки же носили характер заклинаний изобилия: они «сеяли» зерно, описывали невиданный скот в хлевах и сулили богатство.
Хозяин, не одаривший колядующих пирогами, колбасой или медовыми пряниками, рисковал навлечь на себя шуточное, но страшное в своей архаике заклинание: «Кто не даст лепешки — завалим окошки. Кто не даст пирога — сведем корову за рога!».
Вертеп: Благая Весть в передвижном ящике
Самым же трогательным и назидательным святочным зрелищем был вертеп — кукольный театр в двухъярусном деревянном ящике, носивший по деревням саму суть праздника. Верхний ярус, украшенный бумажными звездами, изображал пещеру (вертеп) с Младенцем, Девой Марией, Иосифом и поклоняющимися пастухами. Здесь разыгрывалась священная история. А нижний, «земной» ярус, был отдан бытовым и комическим сценкам: борьбе царя Ирода со Смертью, пляскам чертей, диалогам хитроватого цыгана и простодушного мужика.
В этом гениальном народном изобретении не было кощунства — был целостный взгляд на мир, где высокое и низкое, божественное и человеческое сосуществовали, как в самой жизни.
Так и текли святочные дни — от тайны к ликованию, от страха перед будущим к радостному его призыву. Это был чудесный веселый карнавал, необходимый перед возвращением в колею будней, — последний, шумный и ослепительно яркий выдох рождественского чуда.
4. «Во Иордане крещающуся…»: очищение и возвращение к миру
Но всему на земле положен предел — и святочному разгулу тоже. Двенадцать дней, прошедших в праздничном свете восковых свечей, под звонкие переливы колядок и шепот гадальных слов, подходили к концу. Задачу этого возвращения миру его привычных очертаний, брал на себя праздник Богоявления, или Крещения Господня, в просторечии звавшийся «Водокрещи».
Последний, Щедрый вечер (18 января), был последней вспышкой святочной вольницы — последними гаданиями, последними щедровками. А с первыми проблесками утра наступало строгое торжество. Мир словно замирал, затаив дыхание, и всё устремлялось к воде.
Иордань во льдах: вселенское таинство
Великое водоосвящение было не просто церковным обрядом, но подлинным действом вселенского масштаба. Над рекой или озером, скованным крепчайшим январским льдом, рубилась широкая прорубь — «иордань». Название это было глубоко символично: не местная речка, а сам библейский Иордан, в котором две тысячи лет назад крестился Спаситель, зримо присутствовал здесь, на Руси. Ледяную купель украшали хвойными гирляндами, а рядом возводили изо льда крест, часовню или даже целый городок со ступенями.
Сюда, под звон колоколов, сходился и съезжался весь крещеный мир — от мала до велика, от дворянина в собольей шубе до простого пахаря в овчинном тулупе. Процессия с иконами и хоругвями, возглавляемая священником в светлейших праздничных облачениях, медленно двигалась по снежному насту к этому ледяному алтарю.
Воздух гудел от молитвенного пения и трещал от мороза. В момент, когда священник троекратно погружал в темную, почти живую воду проруби серебряный крест, совершалось чудо, понятное каждому: вся водная стихия, основа жизни, очищалась и освящалась. Верили, что в этот миг вода во всех источниках — и в реках, и в колодцах, и даже в домашних кадках — на мгновение изменяла свою природу, становясь целебной, «иорданской».
От купания до запаса: народная практика святости
По окончании чина начиналось народное действо. Самые смелые и благочестивые, часто «во исцеление души и тела», окунались в ледяную купель троекратно, с молитвой. Этот подвиг, не требовавшийся церковью, но глубоко ею уважаемый, был актом личного участия в таинстве, суровой и радостной жертвой.
Но главным для каждой семьи было запастись святыней. В серебряные и глиняные сосуды, в берестяные бураки люди набирали крещенскую воду, благоговейно неся её домой. Её не пили как простую воду. Её вкушали натощак, с молитвой, как духовное лекарство — от болезней, от тоски, от скверны. Ею кропили дом и хозяйство, вводя освящённое пространство Святок в русло освящённой, но уже будничной жизни.
С Крещением круг замыкался.
Волшебные сумерки Святок рассеивались под ясным светом «богоявленского» дня. Ряженые смывали сажу со своих лиц, девушки убирали в сундуки зеркала для гаданий, и мир возвращался в свою обыденную колею. Но не совсем прежним. Он был очищен. Очищен постом и молитвой Рождества, очищен святочным весельем, и, наконец, омыт ледяной, кристальной крещенской водой.
С Рождеством Христовым!
До новых встреч!
Эта статья добавлена в подборку «ТРАДИЦИИ, ОБЫЧАИ, ПРАЗДНИКИ, ПРЕДАНИЯ, СКАЗЫ» — https://dzen.ru/suite/3bda0210-ad69-4a89-ac1b-a47ddf113636