— Дом сестре отписал! Тебе комнаты хватит! — бросил он через плечо, будто сказал: хлеб купил.
Она замерла возле плиты, держа деревянную ложку. Борщ булькал, но запаха почти не было — как будто и еда обиделась.
— Что значит — отписал? — Голос дрогнул не от страха, от непонимания.
Он пожал плечами, натягивая куртку.
— Ну, оформил. На Ирку. Всё равно мне родная кровь, а тебе… тебе комната останется.
— Какая комната, Володь? Мы вместе тридцать лет живем!
Он посмотрел сухо, без привычной добродушной усмешки.
— Мы живем, да. Но дом-то ещё от родителей. Семейное. Я просто порядок навёл. Чтобы потом без бумажных возни.
Щека у неё дернулась. Пахло подгоревшим луком. Он вышел, хлопнула дверь.
Она села прямо на табурет и смотрела на белую стену с потёками старых обоев. Так пахло хлоркой после вчерашней уборки, и этот запах бил по глазам.
Соседский пёс залаял — как будто для комичности. А она засмеялась. Громко, хрипло.
— Ну хоть не выкинул с чемоданом на улицу, комнату оставил! — сказала в пустоту, и смех перешёл в икоту.
###
Вечером пришла Ира. Пахло её парфюмом, тем самым сладким, который Ольгу раздражал десять лет.
— Оль, ты не переживай, — начала мягко, наклоняясь в дверях. — Мы с Вовой поговорили, просто с документами так удобнее. Налоги, всё это.
Ольга поставила чайник.
— Удобнее? Для кого, интересно?
— Да для всех! — Ира с готовностью улыбнулась. — Мы ведь семья. Тебе ж никто ничего не забирает.
Ольга достала из холодильника хлеб — чёрствый, хоть гвозди забивай. Надломила пополам, положила на стол.
— Семья — это когда не ставят перед фактом.
Ира вздохнула.
— Ну не начинай...
— Я не начинаю. Это вы с Вовой уже всё закончили.
Голос был ровный, почти доброжелательный, но на дне каждого слова — лязг.
Ира сжала губы, потом встала.
— Ты просто устала. Всё пройдёт.
Ольга кивнула, словно согласилась, хотя глаза её уже поблёскивали холодом.
— Угу. Пройдёт…
###
Утром в квартире пахло сыростью. Батареи еле теплились. На стекле выступил узор из инея — будто кто-то тонкой иглой чертил.
Она достала старый альбом. Там — свадьба: Володя в синем костюме, она — молодая, смеётся, глаза светятся. На обороте подпись его рукой: *«Навсегда»*.
Ольга постояла с альбомом в руках, потом аккуратно закрыла.
— Навсегда… ага, до момента, пока сестра не напомнила про «порядок».
Она вздохнула, поставила чайник. Скрипнули половицы, где-то за стеной запел телевизор у соседей — старая передача про здоровье.
Телефон зазвонил.
— Мам, ты как? — голос дочери, Насти. — Папа у тёти Иры?
— Ну а где ж ещё. У Иры теперь и ключи, и бумаги, и муж. Полный комплект.
Настя помолчала.
— Приехать?
— Не надо. Мне пока и комнаты хватает. — она тихо усмехнулась, повторяя его слова. — Видишь, какая я бережливая жена.
— Мам…
— Всё хорошо, доченька. Иди к детям. Я тут хозяйничаю.
###
К вечеру пришёл он. Молча, как обычно, снял сапоги, сел за стол.
— Не разыгрывай обиженную. Я ж не выгнал тебя.
— Нет, конечно, — спокойно отозвалась она. — Ты гуманен.
— Надо же было как-то оформить! Ты в бумагах ничего не понимаешь.
Она повернулась к нему, держа кружку с остывшим кофе.
— А ты, значит, понимаешь. Прямо прирождённый оформитель.
Он отставил тарелку с недоеденными пельменями.
— Зачем ты так язвишь?
— Потому что смешно, Володь. Ты тридцать лет жил со мной, а потом вдруг решил, что родная кровь важнее. Я ж не против — только предупредил бы.
Он нахмурился, глядя на обшарпанную стену, будто там было решение.
— Ладно, устали мы оба. Давай потом.
Он ушёл спать. Она осталась сидеть, пока квартира не погрузилась в тишину. Только холодильник гудел, равномерно, как зов.
###
На следующий день зашла соседка, Люба.
— Слышу, опять ругались. Что у вас творится?
Ольга пожала плечами.
— Да ничего. Просто у нас теперь две квартиры в одной. Его комната — законная, моя — по доброте.
Люба присвистнула.
— Вот это новости. Ирка его, значит, к себе на крючок посадила?
— Не знаю. Да, может, и на золотой крючок.
Обе засмеялись, но смех был с привкусом горечи.
— Ладно, — сказала Люба, — ты держись. Мужики такие: то «дом гори», то «у меня сестра хороший человек».
— Да я держусь, — улыбнулась Ольга. — Просто иногда руки дрожат, когда чай наливаю.
###
К вечеру она пошла к нотариусу. Просто посмотреть бумаги. Не спорить — уточнить.
Сидела в очереди, глядя на облупленный потолок. В зале пахло мокрыми пальто и затхлой бумагой. Женщина перед ней обсуждала что-то про долю в гараже.
— Ольга Николаевна, проходите, — позвала секретарь.
Нотариус был в очках, усталый.
— Да, всё верно. Право собственности перешло Ирине Владимировне. У вас остаётся комната, согласно брачному соглашению...
— Какому соглашению?
Он пожал плечами.
— Подписано месяц назад. Здесь вот ваша подпись.
Она наклонилась. И правда — похожая. Только вот ей никто никаких бумаг не давал.
Ольга почувствовала, как кровь стучит в висках.
— Скажите… а можно копию?
— Разумеется. Но заявление завтра, у нас сервер завис, — равнодушно ответил он, уже смотря в монитор.
Она вышла на улицу. Моросил мелкий дождь, от которого асфальт блестел, как масло на сковороде. Ветер пробирал под пальто. Она шла не разбирая дороги, пока не оказалась у автобусной остановки.
В телефоне мигал значок новых сообщений. От кого? От него.
*«Буду поздно. С Иркой поговорим по делам. Не жди».*
Она медленно опустилась на лавку. Дождь капал с козырька прямо на ботинки.
— Ну да, деловые. Теперь законное основание-то есть, — сказала она тихо.
Рядом остановилась молодая женщина с ребёнком, пахло мокрой шерстью. Мальчик тянулся к её сумке, и Ольга машинально улыбнулась.
— Трогай, трогай, ничего там нет, кроме чеков. — Смешно так прозвучало, что женщина даже обернулась.
###
Дома она включила лампу. Свет желтоватый, дрожащий. На стене — их фотография: дача, смех, руки в муке — пельмени лепили. Она подошла, сняла рамку, положила в ящик.
Телефон всё ещё мигал. Ей хотелось написать одно слово — «Поздравляю». Но она не стала.
Ольга прошла на кухню, подошла к окну. Снаружи — серое небо, снег вперемешку с дождём. И вдруг среди этой серости мелькнули фары его машины.
Он приехал. Быстро, не глуша мотор, выбежал из машины, поднялся по ступенькам — и почти сразу хлопнула дверь.
— Оль, где ключи от сейфа? — крикнул из коридора.
— А зачем тебе?
Он вошёл, щеки красные от холода.
— Надо бумаги забрать.
— Какие именно? — она поставила чашку с кофе на подоконник, не глядя на него.
— Твои подписи. И... вообще, долго объяснять.
Она медленно повернулась.
— Это те, под которыми, оказывается, моя подпись уже стоит?
Он моргнул.
— Откуда ты знаешь?
Она улыбнулась. Очень спокойно.
— Давно пора знать.
На улице снова залаял соседский пёс.
Он шагнул ближе.
— Оль, ты не так всё поняла. Я бы никогда…
Она подняла руку.
— Не надо. Завтра я подам заявление.
— Какое заявление?! — он побледнел.
Она посмотрела прямо ему в глаза.
— Тебе не понравится.
Молчание тянулось, как струна. Из кухни донёсся тихий *скрип половиц*, будто сама квартира затаила дыхание.
Он не поверил сразу. Стоял посреди кухни, будто пол под ним провалился.
— Оль, ты с ума сошла, — наконец выдавил. — Какое заявление? Зачем этот цирк?
Она открыла ящик, достала папку с документами. Бумаги тихо шуршали — аккуратно, как будто боялись его голоса.
— А вот эти подписи, Володь. Твои штучки. Ты думал, я даже читать не умею?
Он потянулся к бумагам, но она успела убрать папку за спину.
— Не трогай! — сказала, неожиданно резко. — Хватит за меня решать, кому дом, кому комната.
Он шагнул ближе.
— Я всё объясню, просто не сразу хотел…
— Что объяснить? Что я тебе надоела? Что сестре нужнее? Ну, так скажи честно.
Он отвёл взгляд.
— Ты сама всё напридумывала, — буркнул.
Ольга устало села на табурет.
— Знаешь, если бы я придумывала, мне бы не пришлось подпирать спину от боли. Я двадцать лет на этой кухне, Володь. Всё придумывала — тебе удобно, всем удобно. А себе — комната.
Слова ударили неожиданно тихо, но точнее не бывает.
Он открыл рот, хотел что-то сказать, но не смог. Просто прошёл в коридор, хлопнул дверью в спальню.
###
Ночь была неспокойная. Ветер хлопал форточкой. По полу перекатывалась пустая кружка — его, с отбитым краем.
Она не спала до утра. Сидела у окна, пила чай из баночной крышки, потому что чашка разбилась — случайно, но символично.
На рассвете оделась, достала шарф. Мороз прикусил щеки, когда она вышла во двор. Сугробы чёрные от песка, небо низкое, тяжёлое.
В автобусе люди молчали. Только скрип двери и запах мокрых курток.
Она вошла в здание нотариальной конторы — опять. Бумаги уже лежали готовые: заявление о пересмотре сделки, запрос экспертизы подписи.
— Хотите официально оспорить? — спросила женщина в очках.
— Да. Подпись не моя, — спокойно ответила Ольга.
Когда вышла, солнце подсвечивало снег розоватым светом. Ей даже показалось, что стало легче дышать.
###
Дома Володя сидел на диване. В руках — сумка.
— Я съеду пока, чтобы не накалять.
— Пока? — горько усмехнулась она. — Ты же свой порядок уже навёл, Володь.
— Да что ты хочешь, чтобы я на колени встал?
— Хочу, чтобы ты хоть раз меня услышал.
Он замялся, потом опустил глаза.
— Пойду к Ире… на время.
— Конечно. — она кивнула. — У сестры же незыблемое право кровное.
Он вздохнул, взял сумку.
— Не драматизируй. Всё устаканится.
— Не устаканится, — тихо сказала она. — Я не мебель. И не собственность.
Он замер, будто хотел что-то возразить, но слова не вышли. Ушёл. Дверь закрылась мягко, без хлопка — зато навсегда.
###
Первые дни были странные. Пустота дышала громко. Казалось, даже холодильник стал работать чище.
Соседка Люба принесла пирог.
— Слыхала, Володь-то к сестре ушёл. Ну и пусть. Они там недолго дружат, поверь.
Ольга пожала плечами.
— Пусть будет, как есть. Только бы без визга.
Люба подмигнула.
— Правильно. Тебе теперь думать о себе надо.
Она улыбнулась. И впервые за много лет — спокойно.
###
Через неделю позвонила Ира.
— Оль, ты что устроила? Володя места себе не находит!
— Я? — удивилась. — Это он устроил, Ира. Бумаги не я подделала.
— Господи, ну что ты начинаешь, — раздражённо вздохнула та. — Он хотел, как лучше!
— Угу, себе лучше. Всё остальное в порядке.
На том конце трубку бросили.
Ольга поставила чайник, прислушалась — в коридоре скрипнула дверь. Кто-то вошёл. Сердце стукнуло: может, Володя вернулся?
Но нет. Это Настя. Сняла шапку, встряхнула снег.
— Мам, я с тобой останусь на несколько дней. Папа говорил, ты… заявление подала?
— Подала.
— Правильно. Я вчера к нему заехала. Он как будто чужой.
Ольга усмехнулась.
— Может, наконец стал собой.
Настя подошла, обняла.
— Мам, ты молодец. Всю жизнь терпела, а теперь хоть дыши.
— Дышу. Только по ночам пока сквозняк по кухне гуляет.
— Ничего, пройдёт.
###
Вечером вдруг позвонил он. Голос тихий, с хрипотцой:
— Ольга, я всё понял. Ирка... она не просто уговорила. Она документы сама отнесла. Я думал, пустяк.
— Поздно понял, — отрезала она. — Я теперь тоже не пустяк.
— Давай поговорим. Не по телефону. Я приду.
— Не стоит.
Он замолчал, потом сказал тише:
— Понимаю. Только знай — ты была права про подписи. Я не должен был подпирать ложью ту стену, на которой висела твоя улыбка. И… Ирка, она уехала.
— Куда?
— К кому-то. Сказала, "надо пожить для себя".
Она не ответила. Просто нажала *отбой*.
###
Через несколько дней пришло письмо из нотариальной. Подтверждение: подпись действительно подделана. Сделка аннулирована.
Ольга прочла, положила конверт на подоконник. Глаза защипало.
Снег за окном шел крупный, тихий. Какая-то женщина шла по двору, тащила ёлку.
Она достала фотографии. На одной — дача, смех, мука на руках. На другой — Настя маленькая, с косичками.
И вдруг подумала: *а ведь без всех этих лет я бы не стала собой*.
На столе зазвонил телефон. Опять он.
— Ты права, — сказал. — Я теперь в общежитии. Всё смешно — не хватило ума сохранить то, что было настоящим.
— А я ведь говорила, — тихо ответила она. — Комната мне и правда хватит. Только теперь своя, без приписок.
Он молчал, потом тихо:
— Может, приду?
— Не стоит, Володь. Здесь всё на своих местах: чашка без сколов, половицы скрипят — но свои.
Она положила трубку. Пошла к окну. Снег светился под фонарём.
Настя вошла с кухни, держала блюдце с мандаринами.
— Мам, у тебя глаза светятся.
— Да? — она улыбнулась. — Просто тепло наконец-то появилось.
На батареях сушилась мокрая одежда, капала вода. Запах свежего хлеба наполнил квартиру.
Она села к столу, налила чай. И вдруг — лёгкая тишина, не давящая, а привычная, как воздух после грозы.
Половицы больше не скрипели.
Она подняла кружку и тихо сказала в пространство:
— Спасибо, что оставил мне комнату, Володь. Тут, знаешь, действительно хватает места.
За окном снег шёл всё густее, укутывая двор белой тишиной.
Ей впервые за многие годы было спокойно — без страха, без ожиданий. Только она и её дом, настоящий.
**Конец.*****