— Тань, ты чего стоишь как памятник Ленину? Помидоры сами себя поливать не будут!
Таня вздрогнула и оторвалась от созерцания соседского участка. Семён Иваныч, её отец, опираясь на палку, стоял в дверях веранды и прищуривался на солнце.
— Иду уже, иду, — буркнула она, хватая лейку.
— Только не заливай, как в прошлый раз. У нас помидоры растут, а не рис для плова.
Таня закатила глаза. Отцу было восемьдесят три, из них последних семь он провёл, объясняя дочери азы огородничества так, словно она вчера с Луны свалилась, а не выросла в этом самом доме.
Вот и сейчас он устроился в своём любимом кресле-качалке и принялся комментировать:
— Левее лей, левее! Видишь, у крайнего куста листья подвяли? Это его на солнцепёке припекает. Надо притенить... Танюха, ты меня вообще слушаешь?
— Слушаю, пап, слушаю.
На самом деле Таня снова украдкой поглядывала на соседний участок, где вот уже неделю шла активная деятельность. Григорий Степанович — их давний сосед — умер зимой, а весной дом унаследовал его младший брат из города. Мужчина лет пятидесяти, может, чуть старше, каждый день приезжал и что-то мастерил, чинил, красил.
— Вдовец, — как-то вскользь заметил отец за ужином. — Гриша говорил, что брат его жену схоронил года четыре назад. С тех пор один живёт.
Таня промолчала тогда, но информацию запомнила. Странно, конечно, но в сорок ей самой уже было не до романтических иллюзий. Жизнь сложилась так, что главным мужчиной стал отец, и точка.
— Помнишь Надьку Коростелёву? — спросил отец, раскачиваясь в кресле. — Звонила вчера вечером. Опять приглашает тебя в гости, в Москву. Говорит, и работу найдёт, и с жильём поможет.
— Угу, — Таня методично выдёргивала сорняки между грядками. — Помню.
— И чего молчишь? Может, съездила бы?
— Пап, мы уже это обсуждали. Сто раз.
— Обсуждали, обсуждали... А толку? Сидишь тут, как... как...
— Как памятник Ленину? — подсказала Таня с усмешкой.
— Во-во! — Семён Иваныч ткнул в её сторону пальцем. — Сама понимаешь ведь.
Таня выпрямилась, потирая поясницу. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные персиковые оттенки.
— Пап, ну не начинай. Надька там замуж выскочила в третий раз, меняет мужиков как перчатки. Светка с Колькой вообще за границу уехали, и то каждый месяц жалуется, что денег не хватает, кредиты, ипотеки... Оно мне надо?
— А что тебе надо?
Хороший вопрос. Таня и сама иногда задавалась им, особенно по ночам, когда не спалось. Что ей надо? Двадцать лет назад она собиралась поступать в институт, как все подруги. Документы были готовы, чемодан собран. И тут отец свалился с инсультом. Мама к тому времени уже пять лет как умерла, родни никакой — кто ухаживать будет?
"Поеду на следующий год", — решила тогда Таня. Потом был ещё один инсульт, потом отец более-менее оправился, но без присмотра оставлять его было нельзя. Годы летели незаметно. Сначала она устроилась на почту — зарплата копеечная, зато рядом с домом. Потом перешла в сельскую библиотеку. Работы было немного, посетителей ещё меньше, но это позволяло ухаживать за огородом и отцом.
А подруги одна за другой уезжали. Сначала писали, звонили, приглашали. Потом реже. Потом совсем перестали. У всех своя жизнь закрутилась — мужья, дети, работа, проблемы. Таня из близкого человека превратилась в дальнюю знакомую, с которой изредка перебрасываются новостями в соцсетях.
— Надька-то хоть замуж выходила, — вдруг сказал отец. — А ты...
— Пап!
— Что "пап"? Я старый, мне можно правду говорить. Из-за меня жизнь свою угробила.
— Никто ничего не угробил, — Таня старалась говорить спокойно, хотя в груди начало противно сжиматься. — Всё нормально.
— Нормально, — передразнил отец. — Сорок лет, а живёшь как монашка. Хоть бы кто на тебя посмотрел, что ли.
Таня хотела возразить, но тут с соседского участка донёсся громкий скрежет. Она невольно обернулась. Сосед — звали его, кажется, Виктор Павлович — пытался открыть намертво заржавевший сарай. Дёргал за дверь, ругался вполголоса, снова дёргал.
— Чего уставилась? — проворчал отец. — Иди помоги человеку. У Гришки там ключ особый был, с крючком. В доме должен лежать.
— Я не могу просто так к чужому мужику подойти!
— Почему чужому? Сосед же. Иди, говорю. Или совсем одичала?
Таня нерешительно двинулась к забору. Мужчина так увлёкся борьбой с дверью, что не заметил её приближения.
— Простите, — негромко сказала она.
Виктор Павлович обернулся. Вблизи он оказался моложе, чем казалось издалека. Тёмные волосы с проседью, карие глаза, лицо усталое, но приятное. На футболке — масляные пятна, руки тоже в машинной смазке.
— А, здравствуйте, — он вытер ладонь о джинсы и протянул руку. — Виктор.
— Таня, — она пожала крепкую широкую ладонь. — Я тут... отец сказал, что у вашего брата был специальный ключ. С крючком. Может, в доме поискать?
— С крючком? — Виктор почесал затылок. — А я тут уже полчаса пытаюсь эту дверь вышибить. Спасибо, пойду погляжу.
Он скрылся в доме, а Таня осталась стоять у забора. Надо было сразу уйти, а она вот застыла и ждёт непонятно чего.
— Нашёл! — донёсся радостный голос.
Виктор вернулся, держа в руках странный самодельный ключ с загнутым концом. Вставил в замок, покрутил, приложил усилие — и дверь с жалобным скрипом поддалась.
— Вот это да, — восхищённо присвистнул он. — Настоящее произведение искусства. Брат был мастером на все руки. А я вот с техникой только дружу, а со слесарным делом так себе.
— Вы в городе кем работали? — зачем-то спросила Таня.
— На заводе был, токарем. А потом завод закрыли, — Виктор пожал плечами. — Перебивался по мелочи — то там, то сям. Жена болела долго, всё в больницы, в больницы... В общем, когда её не стало, смысла в городе оставаться не увидел. Племянники выросли, разъехались. Вот думаю, может, сюда перебраться совсем?
Таня молчала, не зная, что ответить. Виктор смущённо улыбнулся:
— Извините, заболтался. Просто давно ни с кем толком не разговаривал. Один ведь живу.
— Я понимаю, — неожиданно для себя сказала Таня. — Я тоже... в смысле, с отцом, конечно, но всё равно как-то... — она запнулась, чувствуя, что несёт какую-то чушь.
— Танюха! — раздался голос отца. — Ты там заблудилась, что ли? Чай стынет!
— Мне пора, — поспешно сказала она. — Если что, обращайтесь. Мы рядом.
Следующие дни Таня ловила себя на том, что всё чаще поглядывает в сторону соседского участка. Виктор оказался человеком деятельным. Он чинил крышу, красил забор, возился с проводкой. Иногда насвистывал что-то себе под нос, иногда ругался, когда что-то не получалось.
А потом случилось происшествие.
Таня возвращалась с почты — зашла отправить отцовскую пенсию на книжку — и увидела, что у соседского дома стоит «скорая». Сердце ёкнуло. Она бросилась к калитке.
На крыльце сидел Виктор, держась за перебинтованную руку. Рядом суетилась фельдшер — молоденькая Ксюша Воронина.
— Что случилось?
— Да ерунда, — поморщился Виктор. — Полез чердак чистить, доска треснула. Я руку подвернул неудачно, думал сломал. Но нет, просто сильный ушиб.
— Вам покой нужен и холодные компрессы, — назидательно говорила Ксюша, закрывая аптечку. — И вообще, в таких домах одному лазить опасно. Позвали бы кого-нибудь в помощь.
Когда «скорая» уехала, Таня присела рядом с Виктором на крыльцо.
— Болит сильно?
— Терпимо. Обезболивающее подействовало, — он попытался улыбнуться, но вышло скорее грустно. — Вот скажите, Таня, почему когда один живёшь, всё валится из рук? То гвоздь мимо, то доска трухлявая попадётся...
— Потому что некому подстраховать, — она сама удивилась своим словам. — Вдвоём всё проще. Один держит, другой прибивает.
— Точно! — Виктор оживился. — Вот у брата с женой как было: он строгал, она подавала. Или наоборот. А один — он и швец, и жнец, и на дуде игрец. Только в дуду никак не научишься играть, когда руки заняты.
Таня рассмеялась. Неожиданно для себя — искренне, от души. Давно она так не смеялась.
— Слушайте, — вдруг сказала она. — А у вас там ужин какой-нибудь намечается? Одной рукой-то готовить неудобно.
— Да я хотел в магазин сходить, готовую еду взять...
— Сидите тут. Я сейчас принесу.
Она унеслась домой, не дожидаясь ответа. Отец дремал в кресле. Таня быстро разогрела борщ, нарезала хлеба, взяла банку огурцов из погреба. Сложила всё в кастрюли и корзинку.
— Чего шуршишь? — открыл один глаз отец.
— Соседу еду несу. Он руку ушиб.
Семён Иваныч открыл второй глаз, внимательно посмотрел на дочь и ухмыльнулся:
— Ага. Неси, неси.
— Что "ага"?
— Ничего. Румянец на щеках у тебя давно не видел. Иди уж.
Таня хотела что-то ответить, но передумала. Действительно, щёки горели, словно их печкой припекло.
Виктор принял еду с благодарностью. Таня собиралась сразу уйти, но он попросил:
— Может, составите компанию? А то как-то неловко — вы готовили, а я один...
Они сидели на веранде, ели борщ и разговаривали. О жизни, о деревне, о том, что город высасывает силы, а тут будто заново дышать начинаешь. Виктор рассказывал про жену — не с тоской, а светло, как о хорошем, что было. Таня слушала и понимала: он не ищет замену. Он просто учится жить дальше.
— А вы замужем были? — спросил он вдруг.
— Нет, — Таня покачала головой. — Не сложилось. Отец болел, я осталась ухаживать. А потом уже... время ушло.
— Время не уходит, — возразил Виктор. — Оно просто течёт по-другому.
Простые слова, но Тане почему-то стало легче.
С того дня они начали помогать друг другу. Таня присматривала, чтобы Виктор не таскал тяжести больной рукой. Он помогал отцу чинить калитку, которая давно покосилась. Потом они вместе занимались огородами — оказалось, что вдвоём и правда проще и веселее.
Отец наблюдал за всем этим с видом заговорщика.
— Нормальный мужик, — заявил он однажды. — Руки золотые, голова на плечах. И на тебя смотрит...
— Пап!
— Что? Я слепой, что ли? Сам вижу. И ты на него смотришь. Думаешь, я не замечаю?
Таня не знала, что ответить. Да, она замечала взгляды Виктора. Замечала, как он задерживается чуть дольше, когда они разговаривают. Как улыбается, когда видит её. И сама, честно говоря, ловила себя на том, что ждёт этих встреч.
А потом пришла осень. Дожди, холода, унылое небо. Виктор закончил основной ремонт и задумался — оставаться на зиму или вернуться в город. В деревне не так-то просто одному: дрова заготовить, печку топить, снег разгребать.
— Может, правда, в город? — спросил он Таню, когда они сидели на её веранде, попивая чай с малиновым вареньем. — Здесь-то хорошо, но одному зимой тяжело.
— А если не одному? — вдруг сказала Таня.
Виктор поднял на неё глаза.
— В смысле?
— В смысле... — она глубоко вдохнула. — Мы с отцом могли бы помочь. Он дров наколет — это у него получается, руки ещё крепкие. Я уберусь, еду приготовлю... Соседи же. Друг другу помогать надо.
— Таня, — тихо сказал Виктор. — Вы же понимаете, о чём я хочу спросить?
Она кивнула, не поднимая глаз.
— Боюсь, — призналась она. — Мне сорок два. Я никогда... ни с кем... Вдруг не получится?
Виктор взял её руку в свою — тёплую, крепкую.
— А вдруг получится?
Таня посмотрела в окно. За стеклом моросил мелкий дождь, но где-то вдалеке сквозь тучи пробивался луч солнца.
— Знаете, что сказал мне отец? — тихо произнесла она. — Что я из-за него жизнь угробила. А я подумала: какая угробленная жизнь, если я рядом с человеком, которого люблю? Да, не уехала, как подруги. Не вышла замуж, не родила детей. Но я и не жалею. Потому что жизнь — она не в том месте, где ты находишься. А в том, с кем ты рядом.
— И кто рядом с вами, Таня? — в голосе Виктора прозвучала надежда.
— Отец. И, кажется, вы.
Он улыбнулся — широко, светло.
— Тогда всё правильно.
Они так и просидели до вечера — держась за руки, как школьники. А за окном дождь кончился, и выглянуло солнце. Самое настоящее осеннее солнце — не жаркое, но тёплое. То самое, после которого верится: впереди ещё будет весна.