Арсений Гордеев проснулся от того, что в доме было тихо. Не та благословенная тишина выходного дня, когда за окном шумит листва столетних дубов, а гнетущая, звенящая пустота. Пустота, которая осталась после Елены. После того как она, хлопнув дверью своего кабинета (а не спальни, это был уже жест отчаяния), уехала в их загородный дом, бросив на прощание: «Я устала, Арсений. Устала жить в этом идеальном, выхолощенном музее. И устала гадать, где ты сейчас на самом деле — на совещании или проверяешь очередной отчет службы безопасности».
Он вышел в коридор, и его босые ноги утонули в ледяной глади паркета. Дворец в три этажа, шесть спален, два кабинета, домашний кинотеатр и винный погреб на пятьсот бутылок — все это было куплено, отстроено и обставлено с одной целью: доказать. Доказать всему миру, что мальчик из ветхого барака на окраине Уфы, сын пьяницы-сантехника, может иметь всё. И теперь это «всё» давило на него тишиной. Особенно по утрам.
Именно тогда, глядя на свой отражение в огромном зеркале в прихожей — высокий, еще athletic мужчина сорока семи лет с сединой на висках и слишком усталыми глазами — он и принял решение. Сегодня должна была выйти на работу новая домработница. Анкета лежала у него на столе: Светлана Игоревна Мещерякова, 52 года, из Подмосковья, с безупречными рекомендациями от предыдущих работодателей (адвокат и владелец сети клиник). Гордеев перечитывал ее анкету в третий раз. «Ответственная, чистоплотная, неразговорчива». Идеально. Но что скрывалось за этой бумажной идеальностью? Он слишком много потерял в жизни, доверяя людям на слово. Его предавал первый партнер по бизнесу, сливший коммерческую тайну конкурентам. Обманывали подрядчики, воровали мелкие служащие. Елена, кажется, разуверилась в нем. Мир был полон хамелеонов, и Гордеев устал гадать, кто скрывается под той или иной маской.
У него был сейф. Небольшой, фирмы «Мелотрон», встроенный в стену за фальшивой панелью в его кабинете на втором этаже. Там лежало не самое ценное с точки зрения денег, но самое болезненное для его памяти: пачка писем от матери, написанных корявым почерком, ее простенькое обручальное кольцо, которое она отдала ему, уезжающему на учебу в Москву («Продай, если голодно будет, сынок»). Там же лежали старые, уже недействительные паспорта, несколько тысяч долларов наличными на черный день и — его слабость — коллекция из пяти редких золотых царских десяток в индивидуальных футлярах. Не миллионы, но достаточно, чтобы проверить алчность обычного человека.
Гордеев открыл сейф, достал конверт с деньгами, пересчитал — пять тысяч долларов. Положил обратно. Взглянул на монеты. Золото мягко блеснуло в утреннем свете. Он оставил дверцу сейфа приоткрытой на сантиметр. Этого было достаточно. Намеренно «забыл» пару стодолларовых купюр на столе рядом. Затем он вошел в систему домашнего видеонаблюдения на своем планшете. В кабинете было три камеры: одна над дверью, вторая в углу, охватывающая зону рабочего стола и сейфа, третья — миниатюрная, встроенная в верхний торец книжного шкафа, направленная прямо на сейф. Ее существование знали только он и начальник службы безопасности. Камеры в остальных комнатах тоже работали, но его интересовал только кабинет.
В девять утра раздался звонок домофона. На экране — женщина в темном пальто и простой шапке, с серьезным, почти суровым лицом. «Светлана Игоревна», — представилась она четким, низким голосом.
— Проходите, — ответил Гордеев через связь, дистанционно открыв калитку и затем дверь.
Он встретил ее в холле, представился сухо, провел краткий инструктаж: что где лежит, как пользоваться техникой, какие комнаты сегодня в приоритете (кабинет и библиотека). Сказал, что будет работать у себя в кабинете до обеда, и просил его не беспокоить.
— Я понимаю, — кивнула Светлана Игоревна. Ее глаза, серые и внимательные, спокойно осмотрели пространство, не выражая ни восторга, ни подавленности. Она сняла пальто, под которым оказался темно-синий практичный костюм, и сразу приступила к делу.
Гордеев удалился в кабинет, притворив дверь. Он сел за компьютер, запустил на втором мониторе окно с трансляцией с камер. Основной вид был с угловой камеры. Светлана Игоревна вошла через несколько минут, с корзиной для пыли и тряпками. Она работала методично: сначала протерла пыль с книжных полок, аккуратно переставляя каждую книгу. Потом принялась за огромный дубовый стол. Ее движения были точными, экономными. Она заметила деньги на столе. Гордеев затаил дыхание. Женщина на секунду остановилась, ее взгляд скользнул по купюрам, затем перешел на приоткрытую дверцу сейфа. Сердце Гордеева заколотилось с неприятным, липким азартом охотника. Вот оно. Сейчас она заглянет. Или сразу приберет деньги. Или…
Светлана Игоревна подошла к сейфу. Гордеев наклонился к экрану. Она взялась за ручку… и плотно, до тихого щелчка, закрыла дверцу. Затем вернулась к столу, собрала разбросанные доллары в аккуратную стопочку и положила их на самый край стола, прижав тяжелой хрустальной пепельницей, словно чтобы не улетели. И продолжила уборку.
Невероятно. Гордеев откинулся в кресле. Никакой паники, никакого любопытства. Просто закрыла и убрала деньги на видное место. Возможно, она не рассмотрела? Или испугалась, что это проверка? Хитро. Очень хитро. Но проверка еще не закончена.
Он просидел в кабинете еще час, имитируя работу, затем вышел, сказав, что уезжает на встречи. На самом деле он отправился в гостевой дом на территории усадьбы, где была оборудована комната для охраны с мониторами всех камер.
День тянулся мучительно долго. Светлана Игоревна продолжала убираться. Она протерла все поверхности в кабинете, пропылесосила ковер, вымыла окно. Ни разу она не подошла к сейфу снова. Не пыталась потрогать панель. Она даже не заглянула в ящики стола, хотя Гордеев намеренно оставил один из них полуоткрытым. Она просто аккуратно задвинула его.
К четырем часам она закончила, переоделась в свое пальто и ушла, отчитавшись по домофону, что работа выполнена. Гордеев вернулся в опустевший дом. В кабинете пахло лимонной свежестью, все блестело. Деньги по-прежнему лежали под пепельницей. Сейф был закрыт. Он открыл его — ничего не пропало. Даже монеты лежали в том же порядке.
Он чувствовал странное разочарование, смешанное с уважением. Возможно, она и вправду та, за кого себя выдает. Честный, неподкупный человек. Редкая птица. Он решил завтра поблагодарить ее и, может быть, даже извиниться за свой холодный прием.
Но что-то грызло его изнутри. Слишком уж безупречно. Слишком стерильно. У него оставался последний, никому не известный инструмент — камера в книжном шкафу. Она записывала звук. Может, она что-то говорила? Шептала? Смеялась? Он отложил проверку до вечера, решив, что это уже паранойя.
Вечером, за ужином в гордом одиночестве за огромным столом, он все же взял планшет, надел наушники и открыл архив записи с мини-камеры за сегодняшний день. Ускорил просмотр до момента, когда Светлана Игоревна в первый раз появилась в кабинете. Все было так, как он видел: методичная уборка, момент с сейфом и деньгами. Он перемотал дальше. Час, второй. Она мыла окно, спиной к камере. Потом вышла, вернулась с пылесосом.
И вот тут, уже ближе к концу уборки, она снова подошла к зоне у сейфа, чтобы протереть пыль со шкафа рядом. Пылесос умолк. В комнате воцарилась тишина. И тогда Гордеев услышал в наушниках негромкий, очень четкий звук. Не слово. Не смех. А… щелчок. Сухой, металлический. Знакомый. Щелчок открывающегося кейса. Или коробки.
Он прибавил громкость, замедлил запись. Светлана Игоревна стояла, повернувшись к стене, где был встроен сейф, но ее руки были опущены. Она не касалась его. Щелчок раздался снова. И тут он увидел. Она не смотрела на сейф. Она смотрела чуть ниже, на узкую щель между нижним краем фальш-панели и плинтусом. Ее губы шевельнулись. Она что-то говорила. Очень тихо.
Гордеев включил максимальное усиление звука. В наушниках зашипели помехи, и сквозь них прорвался еле слышный, но ясный шепот. Низкий, успокаивающий голос Светланы Игоревны:
— …все, малая, все, уже скоро. Тише. Тихо. Видишь? Ничего не взяла. Все на месте. Он проверяет. Но мы-то знаем, да? Мы-то знаем, что важно.
Ледяная струя пробежала по его спине. Что происходит? Кому она говорит? Он вгляделся в изображение. Рядом с ее ногами, в тени под панелью, будто шевельнулось что-то маленькое, темное. Мышь? Котенок?
Светлана Игоревна быстро оглянулась на дверь, затем снова наклонилась к щели.
— Погоди еще чуть-чуть. До завтра. Потом вернусь. Обязательно.
Она выпрямилась, взяла пылесос и покинула кабинет.
Гордеев сидел, окаменев. Его мозг отказывался складывать картину. Домработница, разговаривающая с кем-то (или с чем-то) в щели под сейфом. Уверенная, что «он проверяет». Значит, она раскусила ловушку с первой секунды. Но зачем тогда этот спектакль? И что там, в щели?
Он вскочил, подбежал к сейфу, опустился на колени. Панель, закрывавшая его, была идеально подогнана. Но внизу, в самом углу, был едва заметный, словно от долгого трения, след на плинтусе. Он нажал пальцем — плинтус был неподвижен. Он потянул — и с тихим скрипом узкая, около пяти сантиметров в высоту, секция плинтуса отъехала в сторону, открыв черную дыру, уходящую вглубь стены. В старом доме, купленном и перестроенном пять лет назад, могли быть любые сюрпризы от прежних хозяев. Но эту нишу, судя по свежей пыли, открыли недавно.
Задыхаясь, он сунул руку в отверстие. Его пальцы наткнулись на что-то мягкое, тканевое. Он вытащил. Это был маленький, потертый, но чистый носочек, перевязанный бечевкой. Внутри что-то твердое и легкое. С лихорадочными пальцами он развязал бечевку и вытряхнул содержимое на ладонь.
Две сухие, тщательно обглоданные куриные косточки. Несколько ярких конфетных фантиков, аккуратно разглаженных. Жестяная крышка от бутылки, блестящая, как зеркальце. И кусок черствого хлеба.
И записка. Крошечный, оборванный по краям клочок бумаги из блокнота, на котором он сам делал пометки. На одной стороне был его почерк: «Позвонить Семенычу». На другой — детский, корявый, выведенный карандашом рисунок. Две фигурки. Большая, в юбке, и маленькая, держащаяся за ее руку. И надпись печатными буквами: «МАМА и Я».
В ушах зазвенело. Гордеев опустился на пол, прислонившись к холодной стене. Он смотрел на эти жалкие сокровища, спрятанные в стене его кабинета. В стене его дворца из стекла и бетона.
Внезапно мозаика сложилась с пугающей, обжигающей ясностью. Щелчок — это могла быть открывающаяся жестяная коробочка (крышка!). «Тихо, малая» — ребенок. Девочка. Прячущаяся. От кого? От него? От мира? Зачем? «Он проверяет… но мы-то знаем, что важно». Важно не золото. Важны косточки, фантики, хлеб и рисунок.
Он представил ее: Светлану Игоревну, приезжающую на работу в дом к миллионеру. А где-то здесь, в этом огромном, холодном, чужом доме, дожидается ее… дочь? Внучка? Племянница? Маленькая, голодная девочка, которую нельзя оставить одну, некуда пристроить, не на кого положиться. Которая сидит часами в темной, пыльной нише внутри стены, как в каменном мешке, тихо-тихо, играя с крышечкой и фантиками, рисуя карандашом, доставшимся бог знает откуда, и ждет, когда «мама» освободится.
И он, Арсений Гордеев, владелец всего этого, устроил ей проверку на вшивость. Подсунул доллары и золото, как приманку для крысы. А она, видя эту приманку, думала лишь о том, как бы не выдать присутствие своего дитя. Как бы сохранить это последнее, хрупкое убежище. Она закрыла сейф не потому, что была честной. А потому, что боялась, что если что-то пропадет, проверки усилятся, обыщут дом, и тогда найдут ее девочку. Она положила деньги на видное место, чтобы продемонстрировать: я ничего не трогаю, я не опасна, оставьте меня в покое, позвольте мне просто мыть ваши полы и кормить своего ребенка.
Гордеева стошнило. Он едва успел добежать до раковины в мини-баре. Его трясло. Он смыл следы, плеснул воды в лицо и смотрел в зеркало на бледного, осунувшегося человека. У этого человека была мать, которая отдала свое обручальное кольцо. У него самого могла бы быть дочь, но Елена не могла иметь детей, а он всегда был слишком занят, чтобы серьезно об этом задуматься. У него были миллионы, сейфы, камеры, охрана. И у него в стене, за золотыми монетами, жила маленькая девочка, для которой сокровищем были косточки и крышка от бутылки.
Что он наделал?
Паника сменилась холодной, стальной решимостью. Он не мог допустить, чтобы они вернулись. Не мог выгнать их, обрекая на неизвестность. Он должен был все исправить. Но как? Если он вломится сейчас с расспросами, она уйдет навсегда, испуганная, и уведет девочку в какую-нибудь другую щель, в подвал, на чердак, на улицу.
Он вернулся в кабинет, аккуратно сложил «сокровища» обратно в носок, положил его в нишу и задвинул плинтус. Затем сел за стол и стал думать. По-хозяйски. По-деловому. Как решить проблему.
На следующее утро Светлана Игоревна пришла снова. Гордеев встретил ее в холле. На его лице не было и тени вчерашней подозрительности.
— Светлана Игоревна, доброе утро. Сегодня уборка, пожалуйста, только первого этажа и кухни. Кабинет и приватные комнаты не трогайте, — сказал он как можно более обыденно. — И еще. У меня к вам нестандартное предложение.
Она насторожилась, ее серые глаза стали непроницаемыми.
— Видите ли, я часто бываю в разъездах, а дом огромный. Мне нужен человек, который бы не просто убирал, а присматривал за ним в мое отсутствие. Жил здесь. В гостевом флигеле есть небольшая, но комфортная двухкомнатная квартира. Все удобства. Если у вас нет возможности жить дома… может, рассмотрите вариант с проживанием? Оклад, конечно, будет выше.
Он видел, как в ее глазах мелькнула целая буря: надежда, недоверие, страх, расчет.
— Я… не одна, — тихо сказала она, опустив глаза. — Со мной дочка. Маленькая. Ей семь. Она тихая, не будет мешать.
Сердце Гордеева сжалось. «Тихая». Да, он знает, какая она тихая.
— Дети — это прекрасно, — сказал он, и его голос вдруг охрип. — Во флигеле как раз две комнаты. Дочке понравится. Там, кстати, на чердаке старые игрушки остались от… от племянников. Можете взять что угодно.
Он видел, как она пытается понять подвох. Ищет в его словах скрытый смысл, ловушку.
— Почему? — спросила она прямо, глядя ему в глаза. — Вчера вы смотрели на меня как на потенциальную воровку. Сегодня предлагаете кров.
Гордеев выдержал ее взгляд. Он не мог сказать правду. Не мог раскрыть, что знает ее страшную тайну, ее унижение.
— Вчера я был параноиком, — честно признался он. — Сегодня проснулся в пустом доме и понял, что мне нужен не слуга, а… смотритель. Человек, который будет здесь жить. Со своей жизнью. Со своей семьей. Это сделает дом менее безжизненным. Для меня это важно. Рекомендации у вас безупречные. Рискну.
Она молчала еще минуту, затем кивнула.
— Хорошо. Спасибо. Мы попробуем.
— Отлично! — Он попытался улыбнуться. — Можете переехать сегодня же. Ключи от флигеля вот. А сейчас, если позволите, я вас оставлю. У меня дела.
Он почти бежал из дома, садясь в свой «лексус» с ощущением, что задыхается. Он уехал в город, в офис, но не мог сосредоточиться. Весь его день прошел в лихорадочных приготовлениях. Он анонимно, через надежного курьера, отправил в ближайший дорогой детский магазин заказ: несколько комплектов одежды для девочки 7 лет, размеры — на глаз, по тому крошечному рисунку. Обувь. Куртку. Не игрушки-безделушки, а настоящий, большой набор для рисования, с красками, мольбертом, хорошей бумагой. Книги. Сладости. И пару простых, но качественных вещей для женщины — теплый плед, хороший чай, набор для рукоделия. Все это должно было быть доставлено во флигель завтра утром, якобы от «администрации жилого комплекса» в качестве welcome-пакета для новых жильцов.
Вечером он вернулся домой поздно. В окнах флигеля горел свет. Теплый, желтый, живой. Он стоял в темноте своего стерильного кабинета и смотрел на эти окна. Он представил, как девочка, наконец, может спать на нормальной кровати, а не сидеть, сжавшись, в каменной щели. Как она может громко разговаривать, смеяться, бегать.
Он подошел к сейфу, открыл его. Достал пачку писем от матери, потрогал кольцо. Затем взял одну золотую десятку, ту, что была отчеканена в год его рождения. Положил ее в карман.
На следующее утро, проходя мимо флигеля, он услышал смех. Звонкий, беззаботный детский смех. Он замер. Потом достал из кармана золотую монету и незаметно положил ее на крыльцо, под коврик. Пусть найдут. Пусть это будет их маленькое, настоящее сокровище, не имеющее отношения к проверкам и страхам.
Войдя в дом, он увидел, что кабинет сияет чистотой. На его столе, рядом с клавиатурой, лежала аккуратная стопка долларов, которую он оставил два дня назад. И стояла маленькая, грубоватая глиняная кружка, явно детской лепки. К ней была привязана записка взрослым, уверенным почерком Светланы Игоревны: «Спасибо. Маша слепила для вас. Говорит, чтобы чай не остывал».
Арсений Гордеев взял в руки теплую, несовершенную кружку. Он поднес ее к лицу, закрыл глаза. И впервые за много месяцев в его идеальном, выхолощенном музее пахло не страхом, не одиночеством и не деньгами. А чем-то очень простым и очень важным. Чем-то, что нельзя спрятать в сейф, но что наконец-то можно было не прятать в стене.