— Нин, ну ты сама стол готовь. Я к маме поеду. Ей помочь надо.
Нина даже нож не сразу положила. Стояла у раковины, держала в руках дуршлаг, из него капала вода на кафель.
— Куда ты поедешь? — спросила она. Голос вышел обычный, как будто про хлеб спросила.
Олег уже в куртку лез. На кухне жарко, а он воротник поднял, как на улицу.
— Да что ты начинаешь… Двадцать девятое же. У неё там… ну, ты понимаешь. Она одна.
— А я, значит, не одна? — Нина поставила дуршлаг, вытерла ладони о фартук. Фартук этот ей Лариса подарила, с курицей нарисованной. Нина его не любила, но носила. Чтобы не обижать.
Олег вздохнул. Не зло, устало. Как будто не жена перед ним, а очередь в кассу.
— Слушай, давай без этого. Ты взрослый человек. У тебя всё по полочкам. А мама… она другая. Ей сложно.
— И что? — Нина глянула на стол. На тарелки. На салатницу, где уже лежали огурцы и укроп, как трава с дачи. — Ты же обещал. Ты вчера сказал: «Нин, я к четырём буду, вместе накроем».
— Нин, у меня мама. Она важнее сейчас. Я не могу её бросить.
Он произнёс это почти ровно, без крика. И от этого стало ещё хуже. Не как в кино, когда муж хлопает дверью и все плачут. А как будто он просто уточнил расписание автобуса.
Нина не нашлась, что ответить. Не потому что слов не было — слов было много. Просто ни одно не подходило. Любое прозвучало бы либо жалко, либо смешно.
Олег встал в коридоре, шарил по тумбочке.
— Ключи мои где? Опять в ящик убрала?
— Там, где всегда.
— Угу. — Он дёрнул ящик, тот заел. Ящик этот заедал уже месяц, Нина всё собиралась попросить зятя, да «потом, потом». Олег потянул сильнее, и ящик, как назло, выехал резко, ударился о край. — Вот… Всё через… ладно. Нашёл.
Нина пошла за ним, но не чтобы остановить. Просто ноги сами.
— Олег, — сказала она уже у двери. — Ты хоть скажи: ты сегодня придёшь? Люди же будут. Сын с Наташей. Лариса обещала зайти на чай.
— Я не знаю. Как получится.
— Как получится… — Нина повторила это и почувствовала, что фраза липкая, как тесто. Её не отдерёшь.
Олег открыл дверь. В подъезде пахло сыростью и чьими-то варёными сосисками. Лифт не работал третий день, на стене висела бумажка с номером диспетчерской, но номер уже стёрся, как память.
— Ну всё, — бросил Олег. — Не делай трагедию.
Дверь закрылась. Не хлопнула. Просто закрылась.
Нина постояла в коридоре, смотрела на глазок. Потом вернулась на кухню, сняла фартук, повесила на спинку стула и снова надела — как будто так легче.
Телефон пискнул. Сообщение от Ларисы: «Я в “Пятёрку” забегу, тебе чего взять?»
Нина набрала: «Ничего. Всё есть». Потом стёрла и написала: «Возьми хлеб, если не сложно». И ещё добавила: «И чай. У меня закончился». Хотя чай у неё был. Просто хотелось, чтобы Лариса пришла не с пустыми руками, а с поводом. Не объяснять же: «Приходи, мне плохо».
Она пошла к плите, включила духовку. Разморозка. В морозилке лежали блины — покупные, тонкие, слипшиеся. Нина их брала «на всякий», когда акция была. Всё равно иногда выручали. Сейчас эти блины казались ей чем-то чужим. Как чужая забота.
Пока духовка грелась, она поставила на стол коробку с салфетками, разложила вилки. Руки делали привычное. Голова была пустая, как после длинного разговора, который ещё не начался.
Двадцать девятое у них в семье было странной датой. Не праздник. И не траур. Просто день, когда Валентина Павловна каждый год начинала с утра звонить Олегу. «Сыночек, ты помнишь?» И он всегда отвечал: «Помню, мам». Нина помнила тоже, но её никто не спрашивал.
Когда-то, в самом начале, Нина сама предлагала: «Давай съездим к твоей маме вместе». Тогда Валентина Павловна смотрела на Нину как на человека, который предлагает переставить мебель в чужой квартире. Вроде и не хамит, но всё равно неприятно.
— Я сама справлюсь, — говорила она. — Мне чужих помощниц не надо.
И Олег сразу отступал. Ему было проще отступить, чем спорить. Всегда.
Через полчаса пришла Лариса. С пакетом, в котором звякали банки.
— Вот, — сказала она с порога. — Хлеб, чай, и ещё… я там взяла селёдку. Ну вдруг.
— Зачем селёдку, — Нина попыталась улыбнуться. — У меня же…
— Нин, не начинай. Я взяла и всё. Где Олег?
Нина поставила пакет на табуретку, поправила полотенце на батарее. Полотенце было мокрое, его надо было менять, но Нина решила не трогать. Пусть.
— Поехал к маме.
Лариса замерла с сапогом в руках.
— В смысле? Сейчас?
— Сейчас.
— А ты что?
— Я… стол накрываю.
Лариса не сказала сразу ничего. Прошла на кухню, повесила куртку на спинку стула, как будто сама дома. Открыла чайник, налила воды.
— Он тебе что сказал?
Нина молчала. Не потому что скрывала — потому что повторять было противно.
— Нин?
— Сказал: «Стол готовь сама». И что маме поможет, она важнее.
Лариса повернулась, и у неё на лице было такое выражение, будто она увидела в магазине просроченный творог, который ей пытаются продать по полной цене.
— Господи… — выдохнула она. — Он вообще слышит себя?
— Он не кричал, — сказала Нина. — Просто сказал.
— Это ещё хуже.
Лариса поставила чашки. Села. Пальцем подтолкнула к себе сахарницу.
— И давно у вас так? — спросила она тихо.
Нина пожала плечами.
— Да всегда, наверное. Просто… раньше как-то… — Она замолчала, потому что в голове крутилась одна и та же мысль: «я же сама разрешала». Разрешала, когда молчала. Разрешала, когда говорила: «ладно, езжай». Разрешала, когда делала вид, что ей всё равно.
— Нин, — Лариса постучала ложкой по чашке, звук получился резкий. — Ты понимаешь, что это не про стол? Это про то, что ты у него… как мебель. Удобная.
Нина резко встала, пошла к духовке. Открыла, вытащила противень, хотя там ещё ничего не было. Просто надо было что-то делать, чтобы не сидеть и не слушать.
— Ларис, не надо.
— А кто тебе скажет? Наташа? Она вечно улыбается, как в рекламе зубной пасты. Сын? Он твой сын, он будет молчать. А ты молчишь и дальше.
Нина поставила противень обратно, закрыла духовку. Достала блины из морозилки. Они были белые, с морозным налётом, пахли ничем.
— У меня муж не плохой, — сказала она. — Он… нормальный. Работает. Домой деньги приносит.
— Да я не говорю, что он бандит какой-то, — Лариса махнула рукой. — Но так с тобой нельзя. Ты не понимаешь?
Нина положила блины на тарелку, поставила на стол. И вдруг увидела, что тарелка — из сервиза, который они берегли «на гостей». Этот сервиз покупала Нина, ещё в девяностые, по частям. И всё время берегла. Как будто жизнь — это репетиция.
— Он просто маму жалеет, — сказала Нина уже тише. — Она одна.
— А ты? — Лариса посмотрела прямо. — Ты не одна, да? Тебя можно не жалеть?
Нина взяла нож и начала резать хлеб. Толстые куски. Неаккуратно. Крошки посыпались на стол.
— Я сама справлюсь, — сказала она и вдруг поняла, что говорит это словами Валентины Павловны. И её передёрнуло, хотя она себе запретила «передёргивать». — Я всю жизнь справляюсь.
Лариса молчала. Потом достала телефон.
— Я тебе так скажу, — сказала она. — Если он не придёт, ты не унижайся. Не звони. Пусть сам объясняет сыну, почему его нет. Поняла?
Нина кивнула, хотя не поняла. Ей казалось: если она не позвонит, то как будто подтвердит, что муж и правда имеет право так делать. Но если позвонит — тоже подтвердит. Куда ни шагни, всё равно выходишь в одно и то же место.
К четырём пришёл сын — Андрей. С порога спросил:
— Мам, папа где?
Нина улыбнулась. Слишком широко. Андрей посмотрел внимательно, как взрослые смотрят на детей, когда те врут.
— К бабушке поехал, — сказала Нина. — Помочь.
Наташа, невестка, сняла шапку, поправила волосы.
— Ой… а он что, не вернётся? — спросила она.
— Не знаю, — ответила Нина.
Андрей нахмурился.
— Он обещал. Мы с ним договаривались. Он же говорил, что… ладно.
Лариса стояла у окна, делала вид, что разглядывает двор. Во дворе темнело уже в четыре. Фонари зажглись, и снег, который утром выпал впервые, выглядел серым, как пыль.
Они сели за стол. Нина поставила на середину блюдо с салатом, тарелку с блинами — размороженными, чуть подсушенными в духовке. Ей самой было стыдно за эти блины. Как будто они выдавали её бедность не в деньгах, а в уважении к себе.
Разговор сначала шёл нормально. Про работу Андрея. Про цены. Про соседку, которая опять ругалась в подъезде из-за мусора. Нина ловила себя на том, что смеётся где надо, кивает, подливает чай. И всё время слушает дверь. Внутри — гулкая пустота, как в подъезде, когда лифт не работает и никто не идёт.
Олег не пришёл к шести. Не пришёл к семи.
Андрей не выдержал, взял телефон.
— Я ему сейчас…
— Не надо, — сказала Нина слишком резко.
Андрей посмотрел на неё.
— Мам, а почему не надо? Он что, маленький?
Нина пододвинула к нему тарелку.
— Ешь. Остынет.
Лариса фыркнула, но промолчала.
В половине восьмого Олег наконец позвонил. Не Нине — Андрею. Нина увидела, как у сына на экране высветилось «Папа». Андрей поднял глаза на мать. Потом нажал принять.
— Да, — сказал он.
Олег говорил громко, слышно было даже через стол. Не слова — интонацию. Как будто он оправдывается и злится одновременно.
— Андрюх, ты у мамы? Ну слушай… я тут у бабушки задержался. У неё давление, она… ну короче. Ты там маме скажи… я не знаю, как. Скажи, что не приду.
Андрей помолчал.
— Пап, ты сам маме скажи, — спокойно сказал он. — Это же… нормально.
— Да что ты начинаешь, — голос Олега стал жёстче. — Я занят. Мне тут надо. Она взрослая, она поймёт.
Нина сидела и смотрела на чашку. На чайной плёнке плавала крошка хлеба. Никто её не убирал, и она кружилась по кругу.
Андрей глянул на Нину ещё раз. Потом сказал в трубку:
— Ладно. Я передам.
Он сбросил и положил телефон на стол.
— Ну вот, — сказал он. — Он не придёт. Потому что бабушка. Опять.
Наташа поёрзала на стуле.
— Может, правда… ну… — начала она осторожно.
Лариса резко повернулась:
— Наташ, не надо вот этого «может правда». Ты бы на месте Нины как? Тоже бы «поняла»?
Наташа покраснела и замолчала.
Нина встала, начала собирать тарелки. Слишком быстро. Ложки звякали, как будто кто-то нарочно делает шум.
— Мам, — Андрей поднялся. — Давай я помогу.
— Сиди, — сказала Нина. — Я сама.
Она унесла посуду в раковину, включила воду. Горячая вода пошла не сразу, сначала ледяная. Пальцы свело.
Лариса подошла сзади, тихо.
— Нин, ты не обязана его ждать. Понимаешь? Не обязана.
— Я не жду, — сказала Нина.
— Ты сейчас врёшь, — Лариса сказала это спокойно, без упрёка.
Нина выключила воду. Руки мокрые, на фартуке пятна.
— Ларис, — сказала она. — Давай не сейчас.
Лариса кивнула и отошла.
Гости ушли около девяти. Андрей обнял мать крепко, как будто хотел извиниться за отца. Нина не любила такие объятия. Они ей напоминали больницу, где родственники обнимают перед операцией.
Когда дверь за ними закрылась, квартира стала слишком тихой. Нина прошла по комнате, выключила телевизор, хотя он и так был выключен. Поставила стулья ровно. Сняла скатерть. Стряхнула крошки в ладонь и пошла к мусорному ведру.
Телефон лежал на столе. Нина взяла его, посмотрела: ни одного сообщения от Олега. Ни «извини», ни «как вы». Ничего.
Она пошла в спальню, достала из шкафа коробку с документами. Там были квитанции, свидетельства, договор на квартиру. Нина сама их складывала годами, в файлики. Олег туда не заглядывал. Он вообще считал, что «бумажки — это Нинино».
Нина открыла папку с квартирой. Первая страница — договор приватизации. Она помнила этот день: очередь, потные руки, ручка, которая не писала.
Она пробежала глазами строки. И остановилась.
Фамилии.
Собственники.
Нина моргнула, потом ещё раз. Поднесла лист ближе к лампе.
Там, рядом с фамилией Олега, стояла фамилия Валентины Павловны. Не где-то внизу как «зарегистрирована». А как собственник. Доля.
Нина сидела на краю кровати и смотрела на бумагу, как на чужую фотографию. В голове медленно всплыла мелочь, которая раньше не цеплялась: месяц назад Олег просил у неё паспорт. «Надо копию сделать, на работу». Она дала. Он быстро вернул. Даже спасибо не сказал.
В коридоре щёлкнул замок. Ключ повернули тяжело, будто человек шёл по лестнице пешком и устал. Дверь открылась.
— Нин? — голос Олега. — Ты не спишь?
Нина не ответила. Положила договор на колени, так, чтобы было видно с порога.
Олег вошёл в спальню, в куртке, без тапок. Посмотрел на неё, потом на бумагу.
— Это что ты достала? — спросил он и остановился, будто наткнулся на невидимую верёвку.
Нина подняла глаза.
— Это наша квартира, Олег, — сказала она. — А почему тут твоя мама?
Олег открыл рот, потом закрыл, и вместо слов у него вышло короткое:
— Нин, ты не так поняла…
— Не так поняла… — Нина повторила и подвинула лист ближе к нему. — Тут, Олег, буквами. Фамилия. Доля. Это что, тоже «не так»?
Олег снял куртку, повесил её на стул, как будто так разговор станет спокойнее. Потом сел на край кровати, но не рядом, а ближе к двери.
— Нин, это давно было, — сказал он. — Технически. Чтобы проще.
— Проще кому?
Он провёл ладонью по колену, как будто смахивал невидимую крошку.
— Маме. Она тогда… ну, ты помнишь. Её могли… короче, ей надо было где-то быть зафиксированной. Чтобы не трогали.
Нина посмотрела на него. Слова были знакомые, как из их семейного словаря: «надо», «так вышло», «ты же понимаешь». Только раньше эти слова всегда закрывали вопрос. А сейчас они не закрывали.
— «Быть зафиксированной» — это прописка, Олег. А это — собственность.
Он сразу поднял голову.
— Да не собственность, Нин. Это доля формально. Для бумажек.
— Для каких бумажек? — Нина не повысила голос. Ей даже хотелось говорить тише, чтобы не сорваться на крик. — Ты мне скажи прямо. Ты без меня квартиру делил?
Олег помолчал. И это молчание было хуже любых слов. Он смотрел на стену, где у них висела старая фотография: они с Андреем на даче, ещё молодой, в майке. Нина тогда была в сарафане, волосы коротко подстрижены. Смешно вспомнить: она считала себя смелой.
— Не делил, — наконец сказал он. — Просто… оформили так. Тогда так было проще. Мама сказала, что иначе не подпишет.
— Что не подпишет?
— Приватизацию, Нин. Она же… она в комнате жила раньше, до того как… ну ты понимаешь. Она сказала: «Я своё не отдам». Я не хотел с ней ругаться. Ты же видела, какая она.
Нина медленно положила договор на тумбочку. Осторожно, как тарелку. Пальцы будто ватные.
— Олег, — сказала она, — приватизация у нас была сколько лет назад?
— Да давно.
— Я там стояла в очереди. Я подписывала. Ты мне тогда не сказал, что мама будет собственником.
— Нин, да какая разница? Ты же тут живёшь.
Нина резко улыбнулась. Коротко, без радости.
— «Живёшь». Как квартирантка, да?
— Не начинай.
— Это ты сегодня начал, — сказала Нина. — Своим «мама важнее». А теперь у тебя и на бумаге так.
Олег встал, прошёлся по комнате, остановился у шкафа. Дверцу приоткрыл, заглянул внутрь, будто там мог найти правильные слова.
— Нин, ну что ты хочешь? Чтобы я маму бросил? Она старая. Она одна.
— Я не про «бросил». Я про то, что ты мне врал. Годами.
— Я не врал. Я просто… не говорил.
Нина глянула на него так, что он отвернулся.
— Не говорил — это и есть врал, Олег. Ты просто делал вид, что это неважно. А мне, значит, не надо знать.
Он сел обратно. Уже ближе, но всё равно не рядом.
— Ты же спокойная, Нин. Ты бы тогда устроила… — он замялся. — Начала бы нервничать.
— То есть ты решил, что меня лучше не тревожить. А я должна жить и думать, что у меня тут дом.
Олег вздохнул, раздражённо.
— Да дом это. Твой дом. Ты что, хочешь развода из-за бумажки?
Нина не ответила сразу. Она смотрела на свои руки. Маникюра нет, ногти короткие. На большом пальце трещинка от моющего. Ей вдруг стало стыдно, что она в этот момент выглядит «домашней». Как будто она обязана быть мягкой и удобной.
— Я хочу, чтобы ты объяснил, — сказала она. — Зачем? Что вы с ней планировали? И почему именно сегодня ты мне сказал, что она важнее.
— Да не связано это, — резко сказал Олег. — Просто ты опять всё в кучу.
Нина поднялась, подошла к комоду и вытащила ещё одну папку. Она сама не знала, зачем. Просто нужно было опереться на что-то конкретное, не на слова.
— Ты у меня паспорт месяц назад брал, — сказала она. — «На работу». Это тоже не связано?
Олег дёрнулся.
— Нин, ты помнишь всякую ерунду.
— Ерунда — это чай закончился. А паспорт — не ерунда.
Он посмотрел на дверь, как будто хотел уйти и тем самым закончить разговор. Потом всё-таки сказал:
— Мама просила справку какую-то. Ей надо было. Я помог.
— Какую справку? В какой организации?
Олег молчал.
Нина пошла на кухню. Ночью кухня всегда выглядела строже: стол голый, стулья ровно, на батарее мокрая тряпка. Она включила свет, открыла ящик с бумагами, где лежали квитанции и мелочи. Порылась. Нащупала стопку чеков из аптеки, потом — конверт. Белый, без подписи. Она его раньше не замечала.
— Олег, — позвала она, не оборачиваясь. — Иди сюда.
Он пришёл не сразу. Шаги по паркету, осторожные, будто он боялся разбудить соседей.
Нина достала из конверта листы. Сверху — распечатка. Заголовок крупными буквами: «Согласие супруга». Ниже — её фамилия, имя, отчество. Паспортные данные. И подпись. Её подпись.
Нина не помнила, чтобы подписывала это. Но подпись была очень похожа. Слишком похожа.
— Это что? — спросила она и повернула лист к Олегу.
Олег побледнел не театрально — просто лицо стало каким-то серым.
— Откуда это у тебя?
— То есть это твоё? — Нина положила лист на стол. Рядом с ним — договор приватизации. Две бумаги, две разные даты, а ощущение одно: её в этой семье всегда обходили.
Олег взял лист, пробежал глазами, и сразу стало видно — он понимает, что написано.
— Нин, это… это мама делала, — сказал он быстро. — Я не знаю, откуда… Я не видел этого.
— Не видел, — повторила Нина. — А паспорт мой видел.
Олег начал говорить, сбиваясь:
— Она хотела оформить доверенность. Или… не доверенность, а… чтобы потом проще было. Она боялась, что если с ней что-то, то…
— Олег, не надо, — перебила Нина. — Ты сейчас опять говоришь «потом проще». Кому проще? Ей? Тебе?
Он сжал листы в руке.
— Нин, ну ты же понимаешь, у неё возраст. Она за всё цепляется. Она думает, что её хотят выгнать. Я просто успокаивал. Чтобы она не орала, не нервничала. Ты же сама знаешь, какие у неё истерики.
— Я знаю, — сказала Нина. — И ты всё это время делал так, чтобы истерик не было у неё. А у меня можно.
Олег поставил листы на стол, аккуратно, как будто это чужие вещи.
— Подпись похожа, — сказал он уже тише. — Но это не твоя подпись. Ты же не подписывала?
Нина посмотрела на него.
— Я не подписывала.
Олег вцепился пальцами в край стола.
— Значит… — он замолчал.
Нина подождала. Потом сама сказала:
— Значит, кто-то за меня подписал.
Олег поднял глаза, и в них впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на страх. Не за Нину — за себя.
— Нин, ты сейчас такое говоришь… — начал он.
— Это не я говорю, — Нина постучала пальцем по листу. — Это бумага говорит.
Олег сделал шаг к ней.
— Давай спокойно. Завтра разберёмся. Я к маме схожу, спрошу. Может, это старое, может, ошибка. Может, кто-то…
— Кто-то, — повторила Нина. — Кто-то взял мой паспорт, мои данные и поставил подпись.
Олег попытался взять её за руку. Нина отдёрнула ладонь не резко, просто убрала, как убирают руку от горячей кастрюли.
— Не трогай, — сказала она.
Олег застыл.
— Ты что, мне не веришь? — голос у него стал обиженным, детским.
— Я не знаю, чему верить, — сказала Нина. — Я думала, мы муж и жена. А выходит, у вас с мамой своя жизнь. И квартира своя. И подписи свои.
Он открыл рот, хотел что-то сказать, но в этот момент в коридоре зазвонил телефон. Домашний, старый, который они держали «на всякий случай». Он звонил редко, и всегда это было что-то неприятное: реклама, долги, ошиблись номером.
Нина пошла и сняла трубку. Олег стоял в дверях кухни, слушал.
— Алло.
В трубке был голос Валентины Павловны. Сухой, деловой. Даже не «здравствуй».
— Нина, это я. Олег у тебя?
Нина не ответила сразу.
— У меня, — сказала она наконец.
— Отлично. Дай ему трубку.
Нина посмотрела на Олега. Он уже протягивал руку, как будто это обычный звонок, обычная просьба. Нина трубку не дала.
— Валентина Павловна, — сказала она. — Я видела документы. И вашу долю. И вот это… согласие с моей подписью.
Пауза была короткая, но в ней было всё: и злость, и расчёт, и уверенность, что Нина сейчас отступит.
— Нина, — сказала свекровь ровно. — Ты не лезь. Это семейное. Олег всё сделал правильно. Я ему сказала, как надо.
Нина сглотнула. Во рту стало сухо.
— Это тоже семейное, — сказала она. — Но я в этом «семейном» почему-то лишняя.
Свекровь хмыкнула.
— Ой, давай без истерик. Ты всю жизнь на готовом. В квартиру пришла — и сидишь. А это вообще-то моя комната была. Я имею право.
Нина вдруг вспомнила, как в молодости Валентина Павловна любила повторять: «Я вас в дом пустила». Тогда Нина думала, что это просто разговоры. Стариковское. А оно, оказывается, было документами.
Олег шагнул ближе.
— Мам, ну не надо сейчас, — сказал он громко, в трубку, хотя трубка была у Нины.
— Олег, ты там? — свекровь сразу потеплела голосом. — Сыночек, слушай меня. Не давай ей раскручивать. Завтра в десять поедешь со мной. Я уже договорилась. Там всё подготовлено.
Нина почувствовала, как у неё внутри всё собирается в один узел. «Я уже договорилась». Конечно. Как всегда.
— Куда вы договорились? — спросила Нина.
— Не твоё дело, — резко сказала Валентина Павловна. — Олег знает.
Олег посмотрел на Нину. И не отвёл взгляд, просто… не выдержал. Губы сжались, лицо напряжённое, как у человека, который сейчас выберет не то.
— Нин, — сказал он тихо. — Дай маме трубку, а? Не сейчас.
Нина держала трубку крепко. Потом сказала, очень спокойно:
— Валентина Павловна, вы меня слышите? Завтра вы никуда с моим паспортом и моей подписью не поедете.
В трубке стало шумно. Свекровь, видимо, передвигала что-то у себя, шуршала.
— Ты мне будешь запрещать? — голос стал визгливым. — Ты кто такая? Ты…
Нина перебила:
— Я хозяйка своих документов. И если вы ещё раз скажете, что я «на готовом», я вам напомню, кто вам лекарства покупал и по поликлиникам водил. Не Олег. Я.
Олег резко повернулся к ней:
— Нин, прекрати. Зачем ты так?
Нина посмотрела на него. И впервые за много лет не почувствовала вины.
— А как надо? — спросила она. — Молчать?
Свекровь в трубке уже не скрывала злость:
— Олег, ты слышишь? Она тебе такие вещи говорит! Ты что, позволишь?
Олег взял у Нины трубку силой — не грубо, но настойчиво. Нина не стала держаться. Он прижал трубку к уху, отвернулся к окну.
— Мам, да, я понял… Завтра… Да, приеду… Мам, да тихо ты… Я сказал, разберусь…
Нина стояла в коридоре и смотрела на его спину. На то, как он автоматически выбирает сторону. Не потому что ненавидит Нину. А потому что так проще. Потому что мама давит привычнее, чем жена. Потому что с женой можно потом «помириться», а маму страшно злить.
Олег закончил разговор, положил трубку.
— Нин, — сказал он, уже мягче. — Давай спать. Завтра всё обсудим. Я правда не хотел.
Нина молча прошла в спальню, достала из шкафа сумку. Не дорожную, маленькую, которую брала в поликлинику. Положила туда документы из папки, паспорт, банковскую карту. Потом открыла ящик, где лежали деньги «на коммуналку» — свернутые купюры. Взяла половину. Не все. Ей не хотелось выглядеть воровкой в собственном доме.
Олег стоял в дверях, не двигался.
— Ты что делаешь? — спросил он.
— Ухожу, — сказала Нина.
— Куда? Ночь же.
— К Ларисе.
Олег шагнул вперёд.
— Нин, ты с ума сошла? Из-за бумажек?
Нина застегнула сумку. Пальцы дрожали не от страха — от злости. От того, что она снова слышит «бумажки», «ерунда», «не сейчас».
— Это не бумажки, Олег. Это жизнь, — сказала она. — Моя. И я не буду ждать, пока вы с мамой решите, где мне можно сидеть.
Олег попытался улыбнуться, как в плохой шутке.
— Ну ты же понимаешь, что ты сейчас драму устраиваешь. Завтра придём в себя, и…
Нина подошла к нему близко.
— Завтра вы поедете «туда, где договорились», — сказала она. — И ты меня не возьмёшь. Потому что так всегда. И знаешь, что самое смешное? Я бы ещё неделю назад сама себя уговорила, что всё нормально.
Олег побледнел.
— Нин, не уходи. Давай нормально поговорим.
— Я с тобой сегодня уже говорила, — сказала Нина и на секунду посмотрела ему прямо в глаза. — А ты мне сказал, что мама важнее.
Она вышла в коридор, надела сапоги. Шарф не нашла сразу, потянула из шкафа первый попавшийся. Ключи лежали на тумбочке. Нина взяла свои, потом секунду подумала и взяла ещё связку Олега. Он всегда их разбрасывал, а она собирала. Сейчас ей не хотелось собирать, но ключи пригодятся.
— Ты что, мои ключи берёшь? — спросил Олег.
Нина остановилась у двери.
— Это квартира, где я живу тридцать лет, — сказала она. — И я ещё выясню, имею ли я право сюда заходить без разрешения Валентины Павловны.
Олег хотел что-то сказать, но не нашёлся. Только стоял, и на лице у него было то самое выражение — усталое, раздражённое, как тогда, у кассы. Как будто его заставляют делать лишнее.
Нина открыла дверь. В подъезде было темно. Лампочка на площадке перегорела, и свет тянулся снизу, от первого этажа, жёлтый и слабый. Лифт по-прежнему не работал. Придётся идти пешком.
Она сделала шаг и услышала за спиной:
— Нин, ты потом пожалеешь.
Нина не обернулась.
— Я уже пожалела, — сказала она. — Просто раньше молчала.
Дверь закрылась. На лестнице пахло сыростью. Где-то внизу хлопнула дверь, кто-то ругнулся. Нина спускалась медленно, держась за перила. На третьем этаже остановилась, достала телефон. Пальцы не слушались, но номер Ларисы набрался сам — на автомате.
Лариса ответила почти сразу, сонным голосом:
— Да?
— Ларис, это я, — сказала Нина. — Можно к тебе?
Пауза. Потом Лариса без вопросов, без «что случилось», только одно:
— Конечно. Я чай поставлю.
Нина убрала телефон и пошла дальше. На улице было скользко, снег утром превратился в грязный наст. Машины шуршали по мокрому асфальту. Темнота в четыре вечера уже прошла, но ночь всё равно казалась ранней, какой-то несвоевременной.
Она дошла до Ларисы быстро. Поднялась пешком — у них лифт работал, но Нине не хотелось ждать. Лариса открыла дверь в халате, с растрёпанными волосами.
— Проходи, — сказала она и тут же посмотрела на сумку. — Так. Ясно.
Нина сняла сапоги, и вдруг поняла, что ноги мокрые. Носки промокли. Лариса молча ушла на кухню, принесла старые шерстяные носки.
— На, — сказала она. — Переобуйся.
Нина села на табурет, натянула носки. В кухне тихо гудела стиральная машина, Лариса, видимо, на ночь поставила. Этот гул почему-то успокаивал. Как доказательство, что мир ещё работает по простым правилам: стирает, греет, кипятит.
Лариса поставила чайник, посмотрела на Нину.
— Ну? — спросила она.
Нина достала из сумки договор приватизации и тот лист с «согласием». Положила на стол.
Лариса пробежала глазами, нахмурилась.
— Подпись твоя? — спросила она.
— Нет.
Лариса выдохнула.
— Нин… это уже не разговоры на кухне. Это… — она замолчала, подбирая слова, и вдруг сказала просто: — Это плохо.
Нина кивнула.
— Завтра они куда-то едут. Свекровь сказала: «всё подготовлено». Олег молчит.
Лариса взяла телефон, открыла заметки.
— Так, — сказала она. — Завтра с утра ты идёшь со мной. В МФЦ или куда там, где выписку по квартире берут. Проверим, что у вас по собственности сейчас. Потом — к нотариусу, если нужно. И главное — ты никуда одна не ходишь. Поняла?
Нина смотрела на неё и вдруг поняла, что ей даже не хочется плакать. Как будто слёзы — это роскошь, которую она себе не может позволить, пока не разберётся.
— Ларис, — сказала она тихо. — А если я… если я вообще там никто? В квартире.
Лариса постучала пальцем по документам.
— Никто ты не будешь только если сама согласишься, — сказала она. — А ты уже не согласна. Это видно.
Нина сжала ремешок сумки.
— Я боюсь, что завтра я приду домой, а они уже всё… — она не договорила.
Лариса наклонилась к ней.
— Поэтому завтра ты пойдёшь не домой, а туда, где проверяют бумаги. И ещё… — Лариса посмотрела на часы. — Сейчас поздно, но ты можешь Андрею написать. Не про всё. Просто, что ты у меня, что не ночуешь дома. Чтобы он не сошёл с ума.
Нина достала телефон. Написала сыну коротко: «Я у Ларисы. Не переживай. Завтра поговорим».
Ответ пришёл почти сразу: «Мам, что случилось? Папа сказал, ты ушла психанула».
Нина улыбнулась. Даже смешно. «Психанула». Тридцать лет терпела, и вот — психанула.
Она написала: «Потом. Это серьёзно».
И тут же второй ответ: «Я приеду утром».
Лариса посмотрела на экран, кивнула.
— Вот. Уже не одна.
Чайник закипел. Лариса налила чай, поставила на стол сахар, печенье.
Нина сделала глоток и вдруг ощутила, как внутри поднимается усталость. Не сонная, а такая, что хочется лечь прямо на кухонный коврик и закрыть глаза.
— Ларис… — сказала она. — А если Олег… если он правда не знал про подпись?
Лариса пожала плечами.
— Может, и не знал. Но знаешь что? Он точно знал про долю. И точно выбрал не тебя сегодня. Даже если он не преступник, он трус. А жить с трусом — это тоже выбор. Твой.
Нина молчала. За окном кто-то хлопнул дверью подъезда. Машина завелась, загудела и уехала.
— Я завтра поеду, — сказала Нина. — И если там правда что-то… я не вернусь к нему. Не потому что гордая. А потому что я не выдержу ещё раз.
Лариса встала, достала из шкафа простыню.
— Пойдём, постелюсь тебе в комнате. У меня диван нормальный. А бумаги — сюда, — она взяла документы и положила в верхний ящик серванта. — Чтоб ночью не мусолить. Завтра будем мусолить по делу.
Нина пошла за ней в комнату. Легла, не раздеваясь полностью, только свитер сняла. Лариса выключила свет, оставила ночник.
— Спи, — сказала Лариса. — Утром будет длинный день.
Нина лежала в темноте и слушала, как где-то далеко булькает вода в батарее. Сон не шёл. В голове крутилась одна фраза свекрови: «Я уже договорилась».
Через час телефон Нины тихо завибрировал. Сообщение от Олега. Одно. Короткое.
«Нин, мама сказала, завтра надо твою подпись подтвердить. Ты приедешь к десяти. Без вариантов».
Нина села на диване. Экран светил холодно. В сообщении не было «пожалуйста». Не было «обсудим». Только «надо» и «без вариантов».
Нина набрала ответ. Стерла. Набрала снова. Пальцы дрожали, но не от страха. От ясности.
Она написала: «Не приеду. И ты тоже не приедешь с моим паспортом. Завтра я иду проверять квартиру. Если вы что-то оформили за меня — я это не оставлю».
Отправила.
Положила телефон рядом и услышала, как на кухне у Ларисы щёлкнуло — стиральная машина закончила. Гул стих. В квартире стало совсем тихо.
И в этой тишине Нина вдруг поняла: завтра будет не просто разговор. Завтра начнётся новая жизнь, в которой ей придётся говорить вслух то, что она всю жизнь проглатывала.
А главное — ей придётся узнать, что именно Олег и Валентина Павловна уже успели «подготовить».***