— Забрал все накопления. Мне на новую жизнь нужны, — сказал Виктор так буднично, будто сообщил, что соль закончилась.
Людмила не сразу поняла, что он вообще произнёс. Она стояла у плиты, держала половник, а борщ уже успел остыть, потому что она всё тянула: то крышку поправит, то хлеб нарежет ровнее, то чтобы на столе было как у людей. И вот теперь половник завис в воздухе, а слова мужа — как гвоздь в тумбочку.
— Ты… что сделал? — спросила она и сама удивилась, что голос у неё спокойный. Даже вежливый.
Виктор снял ботинки, не глядя, прошёл на кухню. Пальто не повесил — кинул на стул. Так он делал только в двух случаях: когда торопился или когда считал, что его и так должны понять.
— Снял, говорю. Деньги. Все. Чего ты как маленькая? — Он открыл холодильник, заглянул внутрь, как в пустой колодец, и тут же захлопнул. — Есть чего поесть?
Людмила поставила половник. Аккуратно. Слишком аккуратно, аж смешно.
— У нас в холодильнике еда, Витя. А в книжке… — она кивнула на кухонный шкафчик, где лежала их сберкнижка, — у нас жизнь. Понимаешь разницу?
— Не начинай, — отрезал он. — Я сказал как есть. Мне нужны. Я ухожу.
Слово «ухожу» прозвучало без пафоса. Как «в магазин». Людмила даже на секунду подумала: может, он просто злится, может, опять на работе нервы, может, шутит… Но он стоял ровно, плечи не дрожали, лицо спокойное. Уверенное. Как у человека, который заранее репетицию провёл.
— Куда уходишь? — она посмотрела на его руки. На пальцах — следы от пакетов, сдавленные костяшки. Не рабочие руки. Эти руки могли только ключи крутить и папку с документами носить.
— Жить по-человечески, — сказал Виктор и наконец посмотрел на неё. — Я устал. Мне шестьдесят скоро. Я не хочу в твоём бухгалтерском концлагере дальше сидеть. Всё по твоим тетрадочкам, всё «запиши, отметь, не трогай». Я не ребёнок.
Людмила вдохнула. И выдохнула так, будто собиралась не кричать.
— Деньги наши общие, — сказала она. — Мы их копили. На зубы. На дачу крышу. На то, чтобы зимой не дрожать, если ты опять с работой… — она осеклась. — Ты не мог их «забрать». Ты мог их только украсть.
Виктор поморщился.
— Не надо этих слов. Украсть. Прямо как по телевизору. Я взял своё.
— Своё? — Людмила сделала шаг к шкафчику, открыла дверцу, достала сберкнижку. Пальцы автоматически легли на обложку, будто это паспорт. — Тут всё записано. По месяцам. Я даже подписи твоей не прошу, Витя, я просто… как ты снял? Там же не снять вот так, раз — и всё. Тебе нужен был… — Она замолчала, потому что в голове щёлкнуло. — Ты заранее всё оформил?
Виктор пожал плечами.
— Не задавай лишних вопросов. Я взрослый.
— Я тоже, — сказала Людмила.
И тут он улыбнулся. Не улыбкой, а так — уголком губ. Как будто она сказала что-то забавное.
— Ты взрослая, да. Поэтому ты поймёшь: мне надо начать сначала. И я не собираюсь обсуждать. Я решил.
Людмила почувствовала, как у неё внутри поднимается не истерика — нет. Поднимается что-то холодное, ровное. То самое, что она включала, когда в налоговой требовали «ещё одну бумажку», а сроки горели.
— Сначала ты скажешь, сколько снял, — сказала она. — Потом ты покажешь, куда перевёл. Потом мы поговорим. Нормально.
— Да не буду я ничего показывать, — бросил Виктор. — Ты мне кто, начальник?
— Я тебе жена, — сказала она. — Тридцать четыре года. Это не должность, но кое-что значит.
Он посмотрел на борщ.
— Налей. Я голодный.
Людмила замерла. Хотелось швырнуть половник. Хотелось хлопнуть дверцей холодильника. Хотелось, чтобы он вдруг сказал: «Да ладно, Люда, я пошутил». Но Виктор стоял и ждал борщ. Уверенно. Как человек, который привык, что ему в конце концов всё равно нальют.
Она налила. Поставила тарелку. Хлеб — рядом. Витя сел и начал есть, не дуя, как всегда. С таким видом, будто тут ничего не произошло.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросила Людмила.
— Я сделал то, что должен был сделать давно, — прожевал он. — Мне надоело жить по твоему расписанию. И вообще… — он помолчал, и Людмила заметила: пауза не случайная. — Я не один буду. Вот так.
У Людмилы горло стало сухим.
— Не один… — повторила она тихо. — Понятно.
Она даже не спросила «кто». Потому что если спросить, придётся услышать ответ. А услышать — это уже другой этап. С ним нужно иметь силы.
Виктор допил чай, отодвинул кружку. Встал.
— Я сегодня у Серёги переночую. Завтра заберу вещи.
— У Серёги? — Людмила подняла взгляд. — У какого Серёги?
— У Серёги. Неважно, — отмахнулся он. — Не цепляйся.
Он пошёл в прихожую. Куртку взял со стула, так и не повесив. Обулся. В дверях повернулся, будто вспомнил.
— И да. Ты давай без этих… сцен. Дочери не надо звонить. Она взрослая, ей свои нервы беречь.
Дверь закрылась. Не хлопнула. Просто закрылась — тихо, аккуратно. Как будто он боялся разбудить соседей. А жену, значит, можно.
Людмила осталась на кухне. Борщ стоял перед ней. Тарелка Виктора пустая, ложка блестит. Всё как обычно, только воздух стал другим — тяжёлым, как в подъезде, когда утром моют полы и пахнет не чистотой, а чужими тряпками.
Она подошла к окну. На улице был гололёд. Люди шли мелкими шагами, осторожно, будто каждый боялся упасть. Людмила смотрела и думала: странно, все боятся поскользнуться, а жить — не боятся.
Она взяла телефон. Открыла банковское приложение. Пароль — её. Она сама его ставила, сама запоминала. Для надёжности. Для спокойствия. Ввела. Экран загрузился.
И спокойствие исчезло.
На счёте было пусто. Не «мало». Не «часть сняли». Пусто.
Людмила медленно села. Крепко. Чтобы не качнуться.
— Ну здравствуй, взрослая жизнь, — сказала она сама себе и почему-то хмыкнула. Даже смешно: копила на зубы — осталась без денег и без зубов, если так пойдёт.
Она пролистала операции. Строчки были, как шрамы: перевод, снятие, перевод. Всё вчера. Под вечер. И последняя операция — крупная сумма — ушла на какой-то счёт с подписью «Ип».
— Ип… — прошептала Людмила. — Ип кто?
Она нажала детали. Там было имя. Сердце сделало маленький рывок, но имя не показалось знакомым. Просто набор букв, как чужая дверь в чужом доме.
Людмила набрала номер Виктора. Гудки. Потом коротко: сбросил.
Она набрала второй раз. Снова сбросил.
Третьего раза она себе не позволила. Потому что третьим разом она бы уже просила. А просить — значит ставить себя ниже. Не сейчас.
Она позвонила дочери.
— Мам, ты чего так поздно? — голос Алины был сонный. — У вас всё нормально?
Людмила помолчала секунду. Чтобы не выдать дрожь.
— Не нормально. Отец ушёл. И деньги снял.
— В смысле снял? — Алина сразу проснулась, это было слышно по дыханию. — Какие деньги?
— Все. Накопления. Сберкнижка, счёт. Всё.
— Мам… — Алина выдохнула. — Ты уверена?
— Я смотрю на пустой счёт и думаю: да, наверное, это мне показалось, — сухо сказала Людмила. — Слушай, ты завтра сможешь со мной в банк? Мне одной… не хочется.
— Смогу. Конечно. Я утром.
Людмила положила трубку и пошла в прихожую. Там на тумбочке лежали ключи от дачи — Виктор их всегда бросал как попало. И рядом, чуть в стороне, его старая папка для документов. Та самая, с которой он ходил «по делам». Людмила не помнила, чтобы он её сегодня заносил. Значит, оставил. Или забыл. А Виктор редко забывал. Он умел забывать только чувства.
Она взяла папку. Тяжёлая. Внутри что-то было.
— Ну конечно, — сказала она и сама не узнала свой голос. — Витя, ты даже уходишь… с бумажками.
Она раскрыла папку. Там были копии. Договор какой-то. Квитанции. И лист — сложенный вдвое. Людмила развернула.
Это было уведомление. Из банка. О том, что по кредиту образовалась просрочка. Сумма — такая, что у Людмилы сразу затряслись пальцы. Дата — месяц назад. Подпись — Виктор. И ещё одна строка: «Контактное лицо для связи»… номер телефона.
Людмила уставилась на номер.
Он был не Виктора.
И не Серёги.
Она подошла к зеркалу в прихожей, потому что ноги вдруг стали ватными, и ей нужно было за что-то зацепиться взглядом. В отражении она увидела себя — в старом домашнем халате, с распущенными волосами, с лицом женщины, которая ещё час назад собиралась просто поесть борщ и лечь спать.
Она снова посмотрела на уведомление. Под контактным номером было имя. Короткое. Женское.
Людмила прочитала его вслух, очень тихо, будто боялась, что стены услышат раньше неё.
— Инна…
И в этот момент снаружи, в подъезде, хлопнула дверь лифта. Потом тишина. Потом кто-то потянул ручку их двери — осторожно, будто проверяя, дома ли.
Людмила не двинулась. Только сильнее сжала лист. Щёлкнул замок.
Дверь начала открываться.
Дверь открылась не рывком. Спокойно. Как будто человек за ней имел полное право войти.
На пороге стояла Тамара с пятого. В пуховике, с сумкой, в одной руке пакет, в другой ключи. Дышала часто, щёки красные.
— Люд, ты чего свет не гасишь? Я думала, у вас… — она осеклась, увидела лицо Людмилы и бумагу в её руках. — Ой. Поздно я, да?
Людмила медленно выдохнула. Внутри всё ещё звенело, но мир обратно встал на место. Не вернулся — просто стал снова понятным.
— Тамара… ты как сюда? — спросила она, не поднимая голоса.
— Так у меня же ваш запасной ключ. Ты сама давала. Помнишь? Когда вы на дачу уезжали, а у тебя цветы… — Тамара махнула рукой, будто цветы сейчас были самым уместным. — Я думала, может, тебе плохо. Витя вылетел из подъезда, как ошпаренный, и на лифт даже не стал ждать. А лифт, как назло, не работает. Я поднялась, смотрю — у вас свет. Думаю: зайду, спрошу.
Людмила кивнула. Сказала бы спасибо. Но язык не повернулся. Она показала на кухню.
— Проходи.
Тамара прошла, поставила пакет на табурет. Пакет шуршал громко, как чужая тайна.
— Я ж не к сплетням, — начала Тамара сразу, как умеют только люди, которые пришли именно к сплетням, но по доброте. — Я просто… Витя сегодня внизу с кем-то говорил. По телефону. Я не хотела слушать. Оно само в уши лезет, понимаешь? Подъезд, эхо.
Людмила молча положила уведомление на стол. Рядом с кружкой Виктора. Смешно: кружка — пустая, а от неё теперь пахло будто бы не чаем, а этим его спокойствием. Уверенным, чужим.
— Тамара, скажи честно, — Людмила подняла глаза. — Ты слышала имя? Или видела кого?
Тамара втянула воздух.
— Имя слышала. Женское. Инна. Он сказал: «Инна, я всё сделал. Завтра поедем, как договорились». Вот так. И ещё: «Не переживай, она ничего не докажет». Слово в слово.
Людмила коротко усмехнулась. Не весело. Как будто внутри кто-то захлопнул дверь.
— Она ничего не докажет, — повторила она. — Удобно.
Тамара придвинула табурет ближе. Села.
— Люд, ты только не падай духом. Мужики они… — она махнула рукой. — У них в голове иногда как в старом ящике: застряло, скрипит, но они думают, что так и надо.
Людмила встала. Пошла к шкафчику, достала папку, раскрыла на столе. Показала Тамаре бумагу.
— Вот. Просрочка по кредиту. Месяц назад. А деньги он снял вчера. И перевёл на какого-то… Ип.
Тамара пробежала глазами, прищурилась.
— Ого… Это он что, в долги влез? А ты не знала?
— Не знала, — Людмила сказала это так, будто произнесла: «Я не знала, что у нас в квартире потолок». Нормальная вещь. Должна быть видна. А оказалась спрятана.
Она снова взяла телефон, открыла операции. Пальцем провела по последней строчке.
— Видишь? Ип. И имя чужое. Значит, куда-то перевёл. А потом ушёл. И ещё сказал — «не звони дочери». Представляешь? Он уже заранее решил, кто имеет право знать.
Тамара покачала головой.
— Алина-то умница. Она тебя не бросит.
— Она приедет завтра, — сказала Людмила. — Но до завтра я не буду сидеть. Я сейчас… — она замолчала, потому что вдруг поняла: планов у неё нет. Есть только ярость, которую она всю жизнь держала в порядке, как бельё в шкафу. А теперь дверца открылась.
Тамара прищурилась.
— В банк ночью не пойдёшь. Там закрыто. Витю не дозвонишься. Но есть одно… — она наклонилась ближе, понизила голос. — Ты у него телефон не проверяла?
Людмила посмотрела на неё, как на человека, предложившего залезть на крышу.
— У него телефон с собой.
— А планшет? — Тамара подняла бровь. — Он же дома оставляет иногда, когда на рыбалку собирается. Или ноутбук. У него же там… эти, как их, мессенджеры.
Людмила вспомнила. На полке в комнате, под стопкой журналов, лежал старый планшет. Виктор им пользовался редко, но аккаунты там могли быть привязаны.
Она пошла в комнату. Тамара за ней, но на пороге остановилась, будто боялась зайти в чужую боль.
Планшет нашёлся быстро. Заряд — почти ноль. Людмила воткнула провод, подождала, пока экран оживёт. Спросил пароль. Виктор ставил на всё один и тот же, чтобы «не забивать голову».
Людмила ввела. Попала.
Сначала она открыла сообщения. Там было пусто. Слишком пусто. Как в квартире после генеральной уборки, когда понимаешь: не порядок, а следы заметали.
Тамара тяжело вздохнула за спиной.
— Он удалил.
Людмила не ответила. Открыла почту. Пролистала. Рекламы, чеки, какие-то рассылки. И среди них — письмо, выделенное звёздочкой. С темой: «Договор задатка. Квартира».
Людмила нажала. Внутри был прикреплён файл.
Руки у неё не дрожали. Они стали какие-то чужие, спокойные. Как у врача, который делает укол.
Файл открылся. Договор. Адрес. Сумма. Фраза «задаток получен». И подпись Виктора. И подпись второй стороны.
Инна.
Тамара тихо присвистнула.
— Он что… квартиру себе покупает?
Людмила вцепилась взглядом в строчку ниже. «Объект приобретается в личное пользование покупателя». И ещё: «Покупатель: Виктор…»
Ни слова о Людмиле. Ни слова о совместном. Ни слова о том, что деньги — семейные.
— Он себе покупает «новую жизнь», — сказала Людмила. — На наши деньги.
Тамара сжала губы.
— негодяй.
— Не называй, — Людмила вдруг подняла ладонь. — Не надо. Мне сейчас важно не слова. Мне важно понять, что я могу сделать.
Она пролистала письмо дальше. Там было ещё одно вложение — квитанция о переводе задатка. Дата — вчера. Сумма — почти половина их накоплений.
Внутри у Людмилы что-то стукнуло и встало на место. Не сердце. Скорее внутренний механизм.
— Он не просто снял. Он уже потратил, — сказала она.
— Люд, подожди, — Тамара попыталась взять её за руку. — Ты только… не бросайся. Завтра с Алиной сходишь, посоветуетесь…
Людмила мягко убрала руку. Не грубо. Просто как человек, который уже решил.
— Тамара, ты можешь… — она запнулась, выбирая слова. — Ты можешь сейчас сходить домой и принести мне номер своей знакомой из банка? Ты же говорила, у тебя там… девочка работает. Не в кассе, а где-то выше.
Тамара закивала.
— Маринка. Да. Я сейчас. Я мигом. Только ты одна не…
— Я не одна, — сказала Людмила. — Я с документами.
Тамара ушла, снова тихо закрыв дверь. Людмила осталась в комнате, с планшетом в руках. Ей хотелось заплакать, но слёзы как будто тоже были «удалены». Как сообщения. Оставили только факты.
Она снова взглянула на договор. Адрес был знакомый. Она там была. Там, где они с Виктором год назад смотрели квартиру «для дочери, если вдруг». Тогда Виктор ходил по комнатам, стучал по подоконнику и говорил: «Нормально. Если что, можно взять». А она смеялась: «Если что — это если мы с тобой станем миллионерами».
Теперь «если что» наступило. Только миллионером Виктор решил стать один.
Людмила нашла в письме контактное лицо — риелтор Сергей. Номер телефона. Вот он, Серёга, значит. Не друг. Просто человек, который помогает Виктору красиво уйти.
Людмила нажала «позвонить» прямо с планшета, но вызов не пошёл — симки не было. Тогда она переписала номер на листок. Ровно, как в бухгалтерской ведомости. Потом открыла своё приложение банка ещё раз. Пусто. Снова пусто. Как будто кто-то вытер стол и сказал: «Живи как хочешь».
Она пошла на кухню. Села. Посмотрела на уведомление о просрочке. Это было отдельное, второе дно. Виктор не просто купил новую жизнь. Он, скорее всего, пытался закрыть дыру, которую сам и сделал. А чтобы закрыть — взял их деньги. И ушёл так, будто это честно.
Людмила набрала дочь ещё раз.
— Алина, ты слушай внимательно, — сказала она, когда дочь ответила. — Отец купил квартиру. Он перевёл задаток. У меня есть договор на планшете и адрес.
На том конце стало тихо. Потом Алина выдохнула так, будто ударилась.
— Мам… Это точно?
— Точно, — Людмила говорила ровно. — Завтра ты со мной идёшь в банк. И ещё… — она запнулась, но сказала. — Ищи юриста. Нормального. Без разговоров. Мне не надо сочувствия, мне надо порядок.
— Найду, — голос Алины стал взрослым и жёстким. — Мам, ты только ничего не подписывай. Вообще. Слышишь? Ничего.
— Я уже поняла, — сказала Людмила. — Теперь подписывать будет он. И не там, где он хотел.
Она положила трубку, посмотрела на часы. Почти полночь. В такие часы обычно не решают судьбу. В такие часы обычно ищут валерьянку и жалуются на давление. Но Людмила вдруг почувствовала: если она сейчас ляжет, то утром проснётся старой женщиной. А она не хотела.
Вернулась Тамара. Запыхалась, шапку не сняла.
— Вот, — протянула бумажку. — Маринка. Она в кредитном отделе, не касса. Умная. Только ты ей скажи, что от меня, а то она…
— Скажу, — Людмила взяла номер. — Спасибо.
Тамара постояла, переминаясь.
— Люд… а если он завтра придёт за вещами?
— Пусть приходит, — сказала Людмила. — Я ему даже сумку соберу. Сама. Чтобы не рылся.
Тамара кивнула.
— Я рядом. Если что — стучи по батарее.
— Не надо, — Людмила вдруг улыбнулась одними губами. — Я не буду стучать. Я буду говорить.
Тамара ушла. Людмила осталась одна. Она выключила планшет, положила его на стол, сверху — договор, рядом — уведомление. Как доказательства. Как две стороны одной лжи.
Утром Алина приехала рано, с термосом кофе и лицом человека, который не спал.
— Мам, — сказала она с порога. — Где документы?
Людмила молча показала. Алина быстро просмотрела, губы побелели.
— Он с ума сошёл, — прошептала она.
— Нет, — сказала Людмила. — Он просто решил, что я не замечу. Что я как всегда: уберу со стола, помою кружку и промолчу.
Они поехали в банк. Ехали молча. В автобусе было душно, люди толкались локтями, кто-то ругался на мелочь в кармане. Людмила смотрела в окно и думала: как много вокруг обычной жизни. И как быстро в ней можно стать лишней.
В банке их встретили стандартной улыбкой.
— Чем могу помочь?
Людмила достала паспорт. Положила на стойку. Потом — распечатку операций, которую ночью успела сделать через приложение, и фото договора с планшета.
— У нас сняты деньги со совместного счёта, — сказала она. — Я хочу получить выписки. Полные. И хочу выяснить, на каком основании была проведена операция перевода, если я не давала согласие.
Девушка за стойкой подняла брови.
— Перевод выполнялся с доступом к вашему мобильному банку. Вход был с устройства…
— Я знаю, — перебила Людмила тихо. — Вход мог быть и с моего устройства, пока я спала. Пароль знали. Это не значит, что я соглашалась.
Алина положила рядом свой телефон.
— Мы будем писать заявление в банк о спорной операции, — сказала она. — И блокировать доступ. Сейчас.
Девушка уже не улыбалась. Позвала менеджера.
Пока оформляли бумаги, Людмила впервые за эти сутки почувствовала, что она не плывёт по течению. Она гребёт. Пусть маленьким веслом, пусть против сильной воды — но гребёт.
Менеджер, мужчина лет сорока, говорил сухо:
— Мы можем зафиксировать обращение. Можем заблокировать доступ, перевыпустить средства доступа. По возврату… зависит от обстоятельств. Нужно разбирательство. И ещё…
Людмила подняла глаза.
— И ещё что?
— Если счёт оформлен как общий семейный, но доступ был у обоих, — он подбирал слова, — то многие операции считаются совершёнными с согласия стороны, чьи реквизиты использовались.
— То есть если муж знает пароль жены, то он может взять всё? — спросила Алина.
Менеджер кашлянул.
— Я не так сказал. Я говорю, что это сложнее. Но вы фиксируйте. Это правильно.
Людмила подписала заявление. Дата. Время. Подпись. Ровно. Чётко. Как будто ставила точку в старой жизни.
Когда они вышли из банка, Алина сказала:
— Юрист ответил. Он говорит: нужно подавать на раздел имущества и фиксировать, что деньги — совместно нажитые. И ещё: если квартира покупается на совместные средства в браке, то она тоже может считаться совместной, даже если он оформляет на себя. Главное — доказательства.
— Доказательства у нас есть, — сказала Людмила. — Договор. Перевод. И ещё… — она достала листок с номером Сергея, риелтора. — И этот.
Алина посмотрела.
— Ты хочешь ему позвонить?
— Я хочу, чтобы они знали: я не мебель, — сказала Людмила. — И чтобы никто не думал, что я «ничего не докажу».
Она набрала номер. Гудок. Второй.
— Да, — ответил мужской голос.
— Сергей? — Людмила говорила спокойно. — Меня зовут Людмила. Жена Виктора. По поводу квартиры и задатка. Я знаю адрес. И знаю имя Инны.
Пауза на линии была короткой, но плотной.
— Э-э… вы, наверное, ошиблись, — осторожно сказал Сергей.
— Нет, — сказала Людмила. — Я не ошиблась. Скажите Инне: я приду на сделку. И подпись без меня ей не поможет. А если они думают оформить всё тихо — пусть не тратят время.
— Я… я передам, — голос стал другим. Уже не уверенным.
Людмила сбросила. Руки у неё не дрожали. Но внутри было горячо.
— Мам, — тихо сказала Алина. — А отец? Он же сегодня придёт за вещами.
Людмила посмотрела на серое небо, на людей с пакетами, на мокрый асфальт у остановки. Всё было обычное. Только она теперь была другая.
— Пусть придёт, — сказала она. — Он хотел новую жизнь. Я ему её устрою. Только без моих денег и без моего молчания.
Дома Виктор пришёл ближе к вечеру. Открыл дверь своим ключом, как ни в чём не бывало. Вошёл, огляделся. На стуле в прихожей стояла сумка. Большая. Аккуратно собранная.
— О, — сказал он, увидев Людмилу и Алину. — Вы тут… собрались.
— Собрались, — ответила Людмила. — Разговаривать.
Виктор сделал вид, что удивлён.
— Алина, привет. Мам, я же просил не…
— Ты не просил, — сказала Алина. — Ты приказал. Как обычно.
Виктор поморщился.
— Я не собираюсь оправдываться перед ребёнком.
Людмила шагнула ближе. Положила на тумбочку копию договора и выписку из банка.
— Инна кто? — спросила она.
Виктор на секунду застыл. Глаза дёрнулись к бумагам. Потом он выпрямился.
— Это не твоё дело.
— Это моё дело, — сказала Людмила. — Потому что деньги общие. И потому что я уже была в банке. И у юриста мы тоже будем. Ты хотел уйти красиво. Не получится.
Виктор усмехнулся.
— Ну конечно. Ты всегда всё через бумажки. Через правила. А жить когда?
Людмила посмотрела на него внимательно. И вдруг поняла: он не боится. Он злится. Потому что его план треснул.
— Жить я буду сейчас, — сказала она. — А ты… ты можешь начинать свою новую жизнь хоть сегодня. С этой сумкой.
Виктор шагнул к тумбочке, взял бумаги, быстро пробежал глазами. Уголок губ дёрнулся.
— Вы думаете, вы меня напугаете? — сказал он. — Да вы без меня…
— Без тебя будет тихо, — перебила Людмила. — И честно.
Виктор резко повернулся к ней.
— Ты хочешь войны?
Людмила подняла голову. Спокойно.
— Я хочу справедливости, — сказала она. — И я её возьму. По закону. По документам. По фактам. Ты же сам любишь факты.
Виктор сжал челюсть, схватил сумку.
— Хорошо, — бросил он. — Тогда увидимся.
— Увидимся, — сказала Людмила. — На сделке. Если ты туда вообще решишься прийти.
Он хлопнул дверью. На этот раз хлопнул. Так, что дрогнуло зеркало в прихожей.
Алина выдохнула.
— Мам… ты как?
Людмила медленно села на табурет. Положила ладони на колени. Потом подняла глаза на дочь.
— Знаешь, — сказала она, и голос у неё впервые за сутки стал мягче, — я думала, что самое страшное — остаться без денег. А оказалось — самое страшное было жить рядом с человеком и не знать, кто он.
Алина подошла и обняла её. Людмила не расплакалась. Только прикрыла глаза. И в этой тишине вдруг почувствовала не пустоту, а место. Место, где можно снова строить.
На кухне тикали часы. За окном темнело. Людмила встала, подошла к плите, включила свет над столом.
— Пельмени будешь? — спросила она у Алины.
— Буду, — сказала Алина. — Только давай нормальные. Не как он любил — «быстрее и ладно».
Людмила кивнула.
— Теперь будет по-моему, — сказала она и впервые за долгое время сказала это без страха.***