Я была в Абрамцево трижды.
И каждый раз — в другом времени.
Первый — с родителями. Тогда можно было залезть в «Избушку на курьих ножках», как в сказку, а не как в экспонат.
Второй — с дочками, в 2008-м. Мы бегали по парку с мыльницами, а фото выходили 300 на 600 — размытые, тёплые, как воспоминания.
Третий — совсем недавно, с мужем. В музей не пошли. Просто сидели на мостках, пили квас и слушали, как шуршит Воря.
Абрамцево осталось на месте.
А мы — нет.
Но самое странное: я уверена, что скамья Врубеля — та, с изразцами — стояла совсем в другом месте.
Даже знаю, где. Вон там, у сосны.
Хотя, конечно, ошибаюсь.
Просто память не любит точных координат. Она хранит — как было важно.
Детство: сказка и степь
Папа знал всё про Васнецова.
Говорил, что тот «не рисовал — слушал деревья».
Мама шла по аллее с вплетёнными в волосы ландышами — тогда ещё можно было собирать, никто не кричал «это заповедник!».
А я бегала.
Сначала — к «Избушке на курьих ножках».
Тогда она была настоящей — не за стеклом, не за верёвочкой. Можно было залезть на крыльцо, дотронуться до брёвен, заглянуть внутрь — и увидеть, как в углу стоит прялка, будто хозяйка вот-вот вернётся.
Потом — дальше, к церкви.
И там, среди сосен и клёнов, вдруг — они.
Каменные бабы.
Суровые, тяжёлые, с лицами, выточенными ветром. Не из этих мест. Не из этого времени.
Я останавливалась.
Они не улыбались. Не звали.
Они помнили.
Папа сказал: «Это из степей. Откуда-то из-за Волги. Их привезли сюда, чтобы не пропали».
Я не поняла тогда — зачем камню из степи в подмосковном саду?
Но запомнила: Абрамцево — не только про сказку.
Оно — про то, что берегут.
Даже если это не твоё. Даже если — чужое.
2008: мыльницы и 300 на 600
С дочками мы приехали весной.
Точнее — я их привезла: Юлю, шуструю десятилетку, и Дашу, совсем ещё малышку, с бантиками и вечно развязанными шнурками.
С коляской, с бутербродами, с надеждой, что им хотя бы запомнится этот свет — зелёный, мягкий, как будто деревья дышали вместе с нами.
Тогда ещё можно было зайти внутрь.
Не как туристы — как свои.
Музей не ощущался музеем: больше походил на дом, куда заглянули на чай, а остались — до заката.
Девочки бегали по парку — Юля уже делала вид, что «ей это неинтересно», но всё равно лазила по мосткам, а Даша тащила за руку: «Мам, смотри, баба каменная!».
Я щёлкала мыльницей.
Фото выходили 300 на 600 — зернистые, с артефактами, с размытым солнцем на лицах.
Сегодня они лежат в Google Фото, в папке «Абрамцево — 2008».
Подписи: «Юля у Избушки — делает серьёзное лицо», «Даша с ландышем (купленным у бабушки у ворот)», «Мы у скамьи Врубеля — она была открытая!».
Я тогда чувствовала: это важно.
Даже если они не поймут сейчас — поймут потом.
Когда увидят эти фото и спросят: «Мам, а это где?»
А я отвечу: «Там, где можно было дотронуться до сказки».
Сейчас дочки выросли, у них своя жизнь.
А фото — всё те же: маленькие, нечёткие, но — живые.
Как и Абрамцево.
Как и мы — тогда.
Сейчас: тропа, мостки, квас
В этот раз мы не пошли в музей.
Просто вышли из электрички — и пошли в парк.
И сразу заметили: тропа от станции изменилась.
Раньше — глина, крапива, лужи по колено.
Теперь — деревянные настилы, указатели, даже скамейки.
Как будто Абрамцево решил: «Хватит мучить гостей. Давайте сделаем красиво».
Идём с мужем по аллее — без цели, без маршрута.
Мимо церкви, мимо «Избушки» (теперь за стеклом — как в музее, а не в сказке), мимо той самой скамьи Врубеля — теперь под саркофагом.
Я говорю: «Она стояла вон там, у сосны».
Муж кивает — не потому что верит, а потому что знает: не важно, где она стояла. Важно, что ты помнишь — как к ней подходила.
Доходим до мостков над Ворей.
Садимся.
Достаю бутылку монастырского кваса — тот самый, из Лавры.
Пьём молча.
Вокруг — никого.
Только ветер в соснах, вода под ногами, и где-то далеко — колокольный звон.
И вдруг понимаешь: вот оно — настоящее Абрамцево.
Не в залах с экспонатами.
Не в подписях на картинах.
А здесь — в тишине, в запахе хвои, в глотке кваса, в руке мужа.
Музей можно не посещать.
Абрамцево — и так помнит тебя.
Финал
Абрамцево — не про входной билет.
Оно про то, что остаётся:
ландыши в волосах мамы,
фото 300 на 600,
каменные бабы из степей,
и скамья, которой уже нет — но которая всё ещё твоя.
Оно ждёт — не в музее, а в памяти.
И возвращает тебя — даже если ты впервые.