Иногда создаётся ощущение, что Вторая мировая война на Балканах так и не закончилась. Она лишь меняла форму: сначала гремела на фронтах, потом ушла в подполье бытового национализма, оттуда — в войны девяностых, затем перекочевала в книги, газеты и, наконец, обосновалась в интернете. Споры о прошлом здесь не утихают десятилетиями, а эмоций в них зачастую больше, чем фактов.
При этом парадоксален один момент. Казалось бы, тема хорошо изучена, СССР и его наследники всегда были вовлечены в балканскую проблематику, интерес к ней устойчивый. Но если копнуть чуть глубже, выясняется: реальные знания часто поверхностны и поданы с явным перекосом — в зависимости от того, «за кого принято болеть».
Особенно это заметно на примере югославских коммунистических партизан — тех самых, которые в итоге стали Народно-освободительной армией Югославии. Попробуйте найти на русском языке внятные данные об их национальном составе. Задача почти невыполнимая. Даже беглый поиск даёт удивительно скромный результат — фактически пустоту.
А ведь для Балкан это вовсе не второстепенный вопрос. Здесь ещё с XIX века почти всё крутится вокруг национальности и вероисповедания. Не понимая, кто именно сражался в рядах коммунистов, невозможно разобраться в том, что произошло потом — ни в политике, ни в межнациональных конфликтах, ни в самом устройстве послевоенной Югославии.
С противниками партизан всё куда проще. Их вооружённые формирования почти всегда строились по этническому и религиозному принципу. Не вдаваясь в точные проценты, можно уверенно сказать: подавляющее большинство четников были сербами, а усташей — хорватами. Ошибки тут не будет.
Но что делать с НОАЮ? Формально — интернациональная армия, коммунисты, принципиально отвергавшие национальные предрассудки. В руководстве действительно встречались представители разных народов. Более того, сами югославские источники прекрасно понимают важность этой темы. В сербской и хорватской версиях Википедии (а на общем сербско-хорватском языке есть отдельная статья) национальному составу партизан посвящены обширные разделы.
А вот в русском информационном поле — почти гробовая тишина.
Вероятно, здесь сказываются старые методики — и советские, и югославские. Во имя «дружбы народов» национальность предпочитали не акцентировать. Считалось, что так правильнее и идеологически безопаснее. Но история, особенно балканская, редко прощает такие умолчания.
Мы знаем отдельные фамилии. Тито — хорват. Коча Попович — серб. Были словенцы, черногорцы, боснийцы. Казнённый и ставший символом сопротивления Степан Филипович — тоже хорват. При этом казнили его сербские коллаборационисты, которым его передали немцы, а тем — сербские четники. Даже в одной этой цепочке переплетаются идеология, национальность и гражданская война внутри войны.
И здесь неизбежно возникает главный вопрос. Насколько коммунистические партизанские силы Югославии действительно были интернациональными? Или этот образ сложился уже после войны — как удобная идея для скрепления народов федеративной страны, которая только пыталась стать единой?
Если опираться на сербские и хорватские источники, ответ получается неудобный, но честный: Народно-освободительная армия Югославии была интернациональной лишь отчасти — и далеко не сразу. Всё решали два фактора: место формирования отрядов и конкретный этап войны.
В 1941–1942 годах подавляющее большинство партизанских частей по своему составу были сербскими. После разгрома Ужицкой республики значительная часть новых соединений формировалась уже на территории Независимого государства Хорватия — в современной Хорватии и части Боснии и Герцеговины. И вот здесь статистика говорит сама за себя: в четырёх дивизиях, созданных в 1942 году на этой территории, доля сербов составляла от 85 до 96 процентов.
При этом в других регионах картина была иной. В Далмации, находившейся под итальянским контролем, доля хорватов в партизанских отрядах могла доходить до 80 процентов. Там национальное государство усташей практически не работало, а итальянская оккупация быстро породила сопротивление, в котором коммунисты оказались самой организованной силой.
После 1943 года ситуация начала резко меняться. По мере того как исход войны становился всё более очевидным, число хорватов в рядах НОАЮ быстро росло. По данным, которые приводил сам Тито, в мае 1944 года национальный состав армии выглядел так: около 44% сербов, 30% хорватов, 10% словенцев, 5% черногорцев, по 2,5% македонцев и боснийских мусульман. При этом даже хорватские историки признают: в частях, действовавших на территории Хорватии, доля сербов всё равно была выше, чем их удельный вес в населении страны.
Важно понимать: это не история о «хитрых хорватах», которые якобы сначала служили немцам, а потом массово перебежали к победителям. Подобная логика слишком упрощает реальность. Переходы, выжидание и смена сторон были характерны для всех народов Югославии. Характерный пример — Сербия, где численность партизанских формирований за один год выросла почти в десять раз. Да, были объективные причины, но есть и простая человеческая закономерность: когда победитель становится очевиден, число его союзников стремительно увеличивается.
В 1941–1942 годах приток сербов в коммунистические отряды на территории НГХ был напрямую связан с политикой усташей — репрессиями, насилием и уничтожением нехорватского населения. У сербов там было куда больше причин брать в руки оружие, чем в самой Сербии, где сильны были позиции сербских националистов. А вот в итальянской зоне хорватские партизаны появляются почти сразу — именно потому, что «национальное государство» не защищало их интересы. Компартия и отряды Тито стали той силой, которая сумела предложить альтернативу всем.
Ключевым фактором популярности НОАЮ было то, что они фактически оставались единственной силой, выступавшей за сохранение единой страны без доминирования одной нации над другой. Это имело практические последствия. Четнический сербский отряд не мог безболезненно уйти на хорватские территории — местное население было бы враждебным. То же самое касалось и наоборот. Партизаны Тито могли передвигаться почти по всей стране, находя пусть ограниченную, но поддержку. Этому же способствовали амнистии — целые подразделения сдавались, и для многих это было реальным спасением. Кстати, это косвенно показывает, что и в рядах усташей и домобранов далеко не все были фанатиками.
Разумеется, идеальной картины не было. Национальные предубеждения иногда брали верх и в «интернациональных» частях: известны случаи отказа принимать хорватов, мусульман или евреев в сербские подразделения, зафиксированы и эпизоды насилия по этническому признаку. Но подобное происходило у всех иррегулярных формирований той войны — включая советских партизан. Принципиальное отличие НОАЮ заключалось в том, что они не издавали приказов на уничтожение людей по национальному признаку, в отличие от своих противников.
Вывод
История югославских партизан — это не чёрно-белая сказка об интернациональном братстве и не примитивный миф о «нациях-предателях». Это сложный, противоречивый процесс, где идеология, страх, выживание и политический расчёт переплетались на каждом шагу. Игнорировать национальный состав и реальные мотивы — значит снова скатиться к лубочным схемам, в которых одна сторона всегда герои, а другая — статисты истории. Балканы таких упрощений не прощают.
Было интересно? Если да, то не забудьте поставить "лайк" и подписаться на канал. Это поможет алгоритмам Дзена поднять эту публикацию повыше, чтобы еще больше людей могли ознакомиться с этой важной историей.
Спасибо за внимание, и до новых встреч!