Эту работу мне сбросила подруга Катька. Сказала: «Держи, дура, телефон. Там няню ищут. Деньги конские, но баба, говорят, стерва редкостная. Может, тебе повезёт».
Мне не везло уже три года, как я перебралась в Москву. Снимала углы, работала в кофейнях, жила от зарплаты до зарплаты. Денег хватало только на еду и на комнату в убогой трёшке с тараканами и вечно пьяным соседом. Так что слово «конские» зацепило.
На собеседовании в особняке я чуть не подавилась слюной. Не дом, а картинка из глянца. Всё блестит, пахнет деньгами и пустотой. Сама хозяйка, Алиса Викторовна, — высокая, худая, лицо как у куклы: красивое и совершенно неживое. Сидела за огромным столом из тёмного дерева и смотрела на меня, как энтомолог на жука.
«Варвара, да? Резюме у вас скудное. Но Катерина рекомендовала вас как тихую и исполнительную. Это главное», — голос у неё был ровный, без единой эмоции, будто аудиокнигу слушала. — «Условия просты. Вы живёте здесь. Ваша задача — мой сын, Никита. Всё ваше время — ему. Гуляете на территории, едите вместе, занимаетесь. За пределы участка — ни шага без меня. С другими слугами не болтаете. Со мной — только по делу. Фотографировать, выкладывать что-либо в сеть — категорически нет. Вы — тень. Поняли?»
Я кивнула. Я бы согласилась на роль мебели за такие деньги.
«И ещё, — она откинулась в кресле, и её взгляд стал тяжёлым, как свинец. — В этом доме есть вещи, которые вас не касаются. Вы их не видите и не слышите. За свою слепоту и глухоту вы получите очень хорошие деньги. Но если вы вдруг решите… прозреть или прослушать что-то лишнее — вылетите отсюда в ту же секунду. Без денег, без вещей, без рекомендаций. Это не угроза. Это правило. Оно одно».
«Поняла», — выдавила я. Сердце колотилось где-то в районе горла. Но сумма, которую она назвала, отшибала все страхи. За год — я могла купить маме новую стиралку и скопить на приличный первоначальный взнос на квартирку у себя на родине.
Так я стала няней-призраком для пятилетнего Никиты.
Мальчик был тихим. Не по-детски тихим. Он не бегал, не кричал, не хохотал. Он перемещлся по дому бесшумно, как котёнок. Большие серые глаза смотрели на мир с такой усталой внимательностью, будто он всё уже видел и ничего хорошего не ждал. Он умел читать, собирал сложные пазлы на 500 деталей, но когда я пыталась с ним дурачиться, строить крепости из подушек, он смотрел на меня с лёгким недоумением, как на не совсем умную, но безопасную зверушку.
Дом был огромным и мёртвым. Кроме нас с Никитой и Алисы Викторовны (которая появлялась раз в день, как часы, чтобы отдать распоряжения), был ещё повар Игорь — угрюмый мужик, который приходил, готовил и уходил, не говоря ни слова. И водитель Степан — всегда в чёрных очках, молчал как рыба. Ни гостей, ни родни, ни праздников. Иногда ночью, выходя попить воды, я ловила себя на мысли, что я, наверное, единственное живое существо здесь, которое ещё дышит полной грудью. Остальные — как будто на половину впали в анабиоз.
Первое время я только радовалась тишине и деньгам. Но потом эта тишина начала давить. А Никита — тревожить.
Первый раз он заговорил через неделю. Мы сидели в гостиной, он рисовал, а я читала. Вдруг он, не отрываясь от альбома, сказал очень тихо:
«Варя, ты слышала?»
«Что, солнышко?» — отложила я книгу.
«Там, внизу. Кто-то ходит».
У меня похолодели кончики пальцев. «Внизу» — это был цокольный этаж. Там кинозал, сауна, спортзал. Мы туда иногда спускались. Но сейчас оттуда не доносилось ни звука.
«Наверное, Игорь что-то делает на кухне, она тоже частично в цоколе», — сказала я бодро.
Он покачал головой. «Нет. Там, дальше. Где красная дверь».
Я не видела никакой красной двери. И спросить было не у кого.
Второй раз было через пару дней. Я укладывала его спать. Он уже лежал, и я выключала свет. В темноте его голос прозвучал совсем призрачно:
«Мама туда ходит. Поздно. Я видел в глазок. Она возит туда тележку. С едой».
«Может, это для Игоря? У него там холодильник?» — попыталась я найти логичное объяснение.
«Нет. Там кто-то есть. Он плачет. Иногда».
И он повернулся на бок, закрыв глаза, давая понять, что разговор окончен. Я вышла из комнаты, и у меня дрожали руки. Что за бред? Ребёнок фантазирует. Пересмотрел мультиков. Наслушался страшных сказок.
Но однажды я эту дверь увидела. Случайно. Пошла искать упавшую со стола пульт от телевизора и забрела в дальний коридор, который вел к бойлерной. И в самом его конце, в тени, увидела её. Массивную, старую, крашенную когда-то в тёмно-красный цвет. Дверь, которая выбивалась из всего безупречного дизайна дома. На ней висел здоровенный висячий замок. И что самое странное — с внутренней стороны ручки была намотана толстая цепь и висел ещё один замок. Получалось, дверь запиралась не снаружи, а изнутри. Чтобы кто-то не вышел? Или… чтобы кто-то не вошёл?
Я поспешно ретировалась. Но образ двери врезался в память.
После этого Никита стал моим личным проводником в этот сюрреализм. Он больше не просто говорил — он водил меня за руку по дому и показывал.
«Слышишь?» — шептал он, останавливаясь у вентиляционной решётки в полу. Я прислушивалась. И мне казалось, что да, сквозь гул систем дома пробивается что-то… похожее на музыку. Старую, потрескивающую.
«Здесь пахнет, — говорил он, указывая на щель под той самой красной дверью. — Лекарствами и супом».
А однажды, когда мы были с ним в саду, он подвёл меня к небольшому, почти незаметному люку в земле, заросшему травой. Металлическая дверца. И тоже на замке.
«Это оттуда, — сказал он, глядя на меня серьёзно. — Там тётя плачет. Я слышал».
«Какая тётя, Никита?»
«Не знаю. Она говорит: «отпустите». Иногда».
Мне стало по-настоящему страшно. Не за себя. За него. Что он растёт в этом доме-легенде, где стены шепчут, а в подвале живут плачущие тёти. Я пыталась аккуратно выспросить у Алисы Викторовны — мол, ребёнок какие-то странные фантазии рассказывает. Она посмотрела на меня ледяными глазами и сказала:
«Детское воображение. Не поощряйте эти разговоры. И не лезьте, куда не следует. Это в последний раз».
В её тоне была такая неоспоримая угроза, что я сдулась. Но и уйти не могла. Во-первых, деньги. Во-вторых… Никита. Эта маленькая, тёплая ладошка, которая всё чаще искала мою руку. Эти глаза, в которых было столько незаслуженного доверия. Бросить его здесь одного с этой тайной и с этой ледяной матерью я уже не могла. Что-то во мне вцепилось в него.
Кульминация наступила через три месяца. Алиса Викторовна уехала на сутки — редчайший случай. Ночью я не спала. Ворочалась. И вдруг услышала — не показалось, нет! — явственный, приглушённый стон. Женский. Откуда-то снизу.
Всё, крыша поехала. Я встала, накинула халат и вышла в коридор. Тишина. Я почти бегом прошла к тому дальнему коридору. Красная дверь была на месте. Я приложила ухо к холодному дереву. Ничего. Тишина. И вдруг — скрип. Чей-то шаг прямо за дверью. И тихий, сдавленный кашель.
Я отпрянула, как от огня. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Я побежала обратно, в свою комнату, и заперлась. Всю оставшуюся ночь не сомкнула глаз.
Утром Алиса Викторовна вернулась. Она застала меня бледную, с трясущимися руками, когда я наливала Никите сок. Она ничего не сказала. Прошла мимо. Но через час меня вызвали в кабинет.
Она сидела за своим столом. Перед ней лежала пачка денег. Толстая.
«Варвара. Вы устали. У вас нервное истощение, — сказала она без предисловий. — Вам нужен отдых. Это — ваша зарплата и премия. Сегодня Степан отвезёт вас куда скажете. Вы свободны».
Это был расчёт. Красивый и окончательный.
«Почему?» — глупо спросила я, хотя всё понимала.
«Вы стали слышать и видеть слишком много. Это опасно. Для вас. Прощайте».
Я стояла, понимая, что сейчас потеряю всё: и деньги, и этот странный мальчика, который стал мне за год как… как младший брат, наверное. И в голове промелькнула картинка: Никита один в этом склепе, с его «тётями» в подвале. Я взяла деньги. Они были тяжёлыми.
«Можно я попрощаюсь с Никитой?»
Она кивнула, не глядя. Разрешила.
Я нашла его в игровой. Он строил башню из Лего, но по лицу было видно — не играет, просто ждёт.
«Я уезжаю, Никит».
Он кивнул, как будто знал.
«Ты узнала, кто там?» — спросил он прямо.
Я села рядом с ним на ковер. Решила, что терять мне уже нечего.
«Нет. Но я верю тебе, что там кто-то есть».
Он подумал, потом встал и подошёл к своему столу. Выдвинул ящик и достал оттуда листок бумаги. Детский рисунок. Нарисован дом. Внизу, под землёй, комната. В комнате — кровать. На кровати фигура. А рядом с ней — вторая фигура, поменьше, с длинными волосами. И от этой фигуры шли синие зигзаги — слезы, на детском языке.
«Это тётя?» — тихо спросила я, показывая на фигуру с косичками.
Он покачал головой.
«Нет. Это мама. Мама там сидит. Рядом с дядей. А тётя… тётя стоит вот тут». Он ткнул пальцем в угол комнаты, где была нарисована третья, еле видная фигурка.
У меня перехватило дыхание.
«Никита, а кто дядя?»
Он пожал плечами.
«Не знаю. Он всегда спит. Мама ему суп привозит через трубочку».
Я смотрела на этот рисунок, и кусочки пазла в голове с грохотом сложились в ужасную, чудовищную картину. Не «тётя». И не один человек. Их там, в этом подземелье, несколько. И один из них… «всегда спит». Лежачий больной? Инвалид? А вторая фигура — «мама». Мама Никиты? Но Алиса Викторовна здесь, наверху. Или… это не она? Или это она, но тогда кто «тётя»? Сиделка?
Но зачем тогда такая жуткая секретность? Зачем запирать сиделку с больным в подвале на цепь?
Я обняла Никиту. Крепко. Он притих.
«Ты всё расскажешь, когда вырастешь. Всё узнаешь. Просто… вырасти сначала. Окей?»
Он кивнул в моё плечо.
Я уезжала в тот же день. Степан молча погрузил мои две сумки в багажник. Перед тем как сесть в машину, я обернулась. На втором этаже, в окне детской, стоял маленький силуэт и смотрел на меня.
Я так и не узнала правды. Может, и к лучшему. Иногда правда бывает страшнее любой детской фантазии. Я потратила те деньги на курсы, нашла работу получше. Но часто, особенно по ночам, я вспоминаю тот особняк. И красную дверь. И рисунок Никиты.
И главный вопрос, который не даёт покоя: кого и от чего так отчаянно, так дорого, так безумно прятала за ней Алиса Викторовна? И самое страшное — не знает ли ответ её собственный сын, который рос, прислушиваясь к плачу из-под пола?
Жутко. До дрожи. Но уйти было легче, чем остаться и узнать.
