— Нин, ты опять в ночную пойдёшь? — Зоя подвинула к ней кружку, чай уже остыл и на поверхности плавала тонкая плёнка. — У тебя глаза как у человека, который забыл, как домой идти.
— Ночью не я иду, — Нина сняла куртку, повесила на спинку стула, как попало. — Ночью я просто… существую. А дома меня ждут.
— Сергей?
Нина коротко хмыкнула и потянулась к сахарнице. Сахар закончился. Она потрясла банку, как будто там могло прибавиться.
— Его мама ждёт. Сергей при ней как мебель. Сидит и кивает.
— Опять приходила?
— Утром. С утра пораньше, пока я после смены не успела лечь. На лифте не поднялась — лифт не работает, представляешь? — Нина сама не поняла, почему это сказала с таким раздражением, будто лифт ей лично задолжал. — Поднималась, дышала, стучала дверьми по этажам. Зашла и сразу: «Ну здравствуй, хозяюшка».
Зоя усмехнулась.
— «Хозяюшка» — это у них вместо «ты кто вообще такая».
— Ага. И дальше пошло. Я ещё обувь снять не успела.
Нина не любила пересказывать ссоры. Там всегда звучишь жалко, как ни крути. Но сегодня слова сами лезли наружу, будто их кто-то копил за неё.
— Стою в коридоре. Пакет с аптеки в одной руке, ключи в другой. Она смотрит на меня, на пакет. И говорит: «Это ты себе, что ли, набрала? Опять эти таблетки?»
— А ты?
— А что я… «Лидия Петровна, это Сергею. Врач назначил». И тут она на меня так — не криком, нет. Тихо. От этого хуже. «Ему назначили, а ты должна следить. Ты медсестра. Должна понимать мужские слабости».
Зоя подняла брови.
— Прям так и сказала?
— Прям так. И ещё добавила: «Мужика надо держать. Сегодня он устал, завтра…» — Нина запнулась. — Ну ты понимаешь, что она имела в виду.
— Я понимаю, что она имела в виду, — Зоя резко поставила кружку, чай плеснул на блюдце. — А Сергей где был?
— На кухне. Сидел. Телевизор у него на фоне бубнил. Он даже не выключил. Как будто это не про него, а про кого-то из соседей.
Нина встала, подошла к окну. Во дворе серело, на асфальте лоснились полосы — гололёд. Дворник махал лопатой лениво, как будто делал вид.
— Я ей говорю: «Какие слабости, Лидия Петровна? Ему пятьдесят пять. Он взрослый». А она: «Взрослый, да. Поэтому ты и должна…» — Нина не договорила. Слова были липкие. — И про работу мою опять. Мол, я в поликлинике с чужими мужиками церемонюсь, а дома — «капризничаю».
— И что именно она хотела? — Зоя понизила голос. — Чтобы ты ему в рот заглядывала?
Нина уселась обратно. Тарелка с печеньем стояла на столе, печенье было какое-то мягкое, как будто пролежало открытым. Она взяла одно, покрутила, отложила.
— Чтобы я «не позорила» семью. Потому что Сергей вчера… — Нина поджала губы. — Он пришёл поздно. Пахло… Ну. Не буду.
— Пахло праздником?
— Пахло так, будто он не по дороге домой шёл, а где-то задержался.
Зоя не спрашивала дальше. Она умела. Нина за это и держалась за неё — за умение молчать правильно.
— Я его ждала, — продолжила Нина. — Час. Два. Звонила — телефон не берёт. Потом пришёл. В прихожей ботинки снял, на коврик как попало бросил. Я ему: «Сереж, ты где был?» А он: «Нин, ну чего ты начинаешь. Мужики сидели». И всё. Ни «прости», ни «я задержался». И вот с утра — его мама.
— Она тебя виноватой сделала, — сказала Зоя. — Классика.
Нина кивнула, и это было самое неприятное — что да, классика. Не её личная трагедия, а чей-то избитый сценарий.
— Я потом легла, — сказала Нина. — Часа на два. Вставать надо, в магазин, в аптеку, потом на работу. И всю дорогу в голове это её «мужские слабости». Как будто это термин медицинский. Как будто в справочнике есть: «Слабость мужская. Лечение: жена должна молчать и улыбаться».
Зоя фыркнула.
— У тебя на работе хоть люди нормальные?
Нина пожала плечами.
— На работе хотя бы понятно. Там если человек хамит — он хамит, потому что очередь, давление, жизнь. А дома… дома у них всё как будто правильно: мама переживает, муж устал. А я — неправильная.
Она вспомнила утро, как стояла в коридоре, и пакет с лекарствами резал ладонь ручками. В голове крутилась мысль — сказать что-то такое, чтобы она отстала. Но слова не находились. Они приходили потом, в автобусе, на остановке, в раздевалке.
— Я ей сказала: «Лидия Петровна, я не обязана оправдывать Сергея». А она: «Не обязана? А кто тогда? Ты жена. Ты медсестра. Ты должна понимать, что мужику иногда надо…» — Нина резко замолчала.
Зоя наклонилась вперёд.
— «Надо» — что?
— Она не сказала прямо. Она так… руками махнула. Типа «ну ты поняла». И ещё: «Молчать надо. Не выносить. А то потом не жалуйся».
— И Сергей молчал.
— Сергей молчал.
Нина сказала это почти шёпотом, и в этой тишине Зоя вдруг отодвинула стул, поднялась.
— Пойдём, — сказала она.
— Куда?
— В магазин. Ты всё равно потом пойдёшь. А я с тобой. И по дороге ты мне расскажешь, как давно это у вас так.
— Зоя…
— Нин, не отнекивайся. Ты же сама пришла.
На улице сразу ударило в лицо холодом. Нина натянула шарф. У подъезда кто-то пролил воду, и она схватилась за перила, когда нога поехала по гололёду.
— Аккуратней, — буркнула Зоя. — Вот так и живёшь: то лифт не работает, то земля из-под ног.
Нина хотела рассмеяться, но не получилось.
До магазина шли молча. Зоя смотрела по сторонам, Нина — себе под ноги. В витрине аптеки горела зелёная вывеска, внутри пахло лекарствами и чем-то ещё — знакомым, больничным. Нина даже на улице уловила: запах хлорки тянуло из приоткрытой двери, видимо, мыли пол.
— Вот, — сказала Зоя, когда они вошли в магазин, — рассказывай. Это вчера впервые?
Нина взяла корзинку, хотя знала, что много не наберёт.
— Нет. Не впервые. Просто… раньше она так не говорила. Раньше было: «Сережа устал», «Сережа не любит это», «Сережа привык по-другому». А теперь — «ты должна понимать».
— Потому что Сережа начал себе позволять, — сказала Зоя. — А маме надо найти, кто виноват.
Нина остановилась у полки с крупами. Взяла гречку, поставила обратно. Взяла рис, тоже обратно. Она вдруг поняла, что не помнит, что дома есть.
— Он не плохой, — сказала она тихо. — Он… слабый.
— Слабый — это когда человек боится темноты, — отрезала Зоя. — А когда ему удобно, что ты всё тянешь, это не слабость.
Нина хотела возразить. Сказать, что Сергей вообще-то работает, что он не пьёт каждый день, что он бывает ласковый. Но слова застряли.
Вышли из магазина с пакетом. Нина купила хлеб, молоко, что-то к чаю. Автоматическая дверь хлопнула, и холод снова влез под куртку.
— Ты ему говорила, что тебе неприятно? — спросила Зоя.
— Говорила.
— И?
— Он делает лицо. Такое… как будто я придираюсь. И говорит: «Нин, ну ты же взрослая. Не делай из этого трагедию». И всё.
Зоя остановилась прямо на тротуаре.
— А тебе не кажется, что он тебя уже заранее на место ставит? Своими словами. Чтоб ты молчала.
Нина промолчала. Она вдруг вспомнила ещё одну деталь — мелкую, глупую. Вчера, когда Сергей пришёл, у него в кармане куртки завибрировал телефон. Он вытащил его быстро, экраном вниз положил на тумбочку и сказал: «Села батарейка». Хотя телефон вибрировал. Севший телефон не вибрирует.
Тогда она отмахнулась. Устала. Хотела спать. Не хотела влезать в грязь.
— Я завтра к ним не поеду, — сказала Нина неожиданно для себя.
— К кому?
— К свекрови. Она просит, чтобы я после смены заезжала. «Давление померить». «Таблетки разложить». А сама сидит и командует. Я завтра не поеду.
— Молодец, — коротко сказала Зоя.
Нина кивнула, но внутри было не «молодец», а пусто и тревожно. Потому что она уже знала, что будет дальше: звонок, упрёки, Сергей с этим своим лицом.
Дома Нина поставила чайник, разложила продукты. Сергей пришёл ближе к вечеру, как ни в чём не бывало. Снял обувь, прошёл на кухню.
— О, хлеб купила, — сказал он. — Нормально.
Нина молчала. Взяла нож, нарезала хлеб. Руки работали сами.
— Ты чего? — Сергей достал из холодильника колбасу. — Нин, я же сказал, мы сидели. Чё ты дуешься?
— Я не дуюсь, — сказала Нина. — Я устала.
— Все устали.
Он произнёс это так, как будто это всё объясняет и закрывает тему.
Зазвонил телефон. Сергей глянул, опять положил экраном вниз.
— Не бери? — спросила Нина, и сама удивилась, как спокойно звучит.
— Да ерунда, — Сергей махнул рукой. — Рабочие.
Нина кивнула. Подумала: «Рабочие так не звонят в девять вечера». Но сказала другое:
— Завтра к маме твоей не поеду.
Сергей замер с куском хлеба в руке.
— С чего это?
— Потому что я не обязана каждый день после смены ехать и слушать, как меня учат жить. Пусть вызовет участкового врача или… — Нина запнулась, вспомнив запреты в голове, и продолжила проще: — Пусть в поликлинику запишется.
Сергей положил хлеб на тарелку.
— Нин, ну ты чего. Она же одна.
— Она не одна. У неё соседка, подруги, телефон. И ты есть.
— Я работаю.
— Я тоже работаю, Сереж.
Он встал, прошёлся по кухне, как будто искал, куда себя деть.
— Ты сейчас начнёшь, да? — сказал он. — Мама права. Ты медсестра. Тебе проще. Ты же… понимаешь.
Нина резко повернулась к нему.
— Понимаю что?
Сергей помолчал. Потом выдал — тихо, почти лениво:
— Что мужику иногда надо расслабиться. А ты сразу с вопросами.
Нина посмотрела на него долго. Не на лицо даже — на ворот футболки, на нитку, которая торчала сбоку. И вдруг поняла, что он сейчас говорит словами матери. Один в один.
— Она тебе это сказала, — произнесла Нина.
— Что?
— Она тебе сказала так говорить. «Мужские слабости». «Ты медсестра». Это её.
Сергей скривился.
— Не выдумывай. Ты уже в паранойю ударилась.
И в этот момент телефон снова завибрировал. Сергей машинально схватил его, но поздно: экран успел вспыхнуть, и Нина увидела имя. Женское. Не «работа». Не «Вася». Не «Петрович».
Просто: «Лена».
Нина не спросила «кто это». Она и так знала, что сейчас услышит — очередное «ерунда». Очередное «не начинай». Очередное «ты взрослая».
Она протянула руку.
— Дай сюда.
Сергей отдёрнул телефон, спрятал его за спину.
— Ты чего, с ума сошла?
— Дай. Сюда. — Голос у Нины был ровный, даже слишком. — Я хочу посмотреть.
— Не имеешь права.
— Правда? — Нина вдруг усмехнулась. — А твоя мать имеет право меня отчитывать, что я должна понимать твои… слабости? А ты имеешь право приходить поздно и делать вид, что это нормально?
Сергей смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то новое — не обида, не усталость. Раздражение. Как будто она испортила ему вечер.
— Нин, — сказал он, — ты сейчас сделаешь хуже. Положи это.
— Я ничего не держу, Сереж. Это ты держишь.
Телефон снова завибрировал, и Нина увидела, как Сергей дёрнулся. Не от страха — от привычки. Ответить. Успеть. Не дать увидеть.
Она сделала шаг ближе.
— Открой. При мне.
— Нет.
— Тогда я завтра не поеду к твоей маме. И вообще… — Нина не договорила. Она сама не знала, что «вообще». Развод? Сбор вещей? Уход? Эти слова пока были чужими.
Сергей вдруг поднял палец, как будто учил её.
— Ты не понимаешь. Мама сейчас приедет, и ты с ней поговоришь. Она тебе объяснит. Ты женщина взрослая, Нин. Не устраивай сцен.
Слово «приедет» Нину словно холодной водой облило.
— Она что… уже едет?
Сергей замолчал. И это молчание было ответом.
В коридоре щёлкнул замок. Кто-то вставлял ключ медленно, уверенно, как у себя дома.
Нина посмотрела на Сергея. Он стоял с телефоном за спиной и делал вид, что это нормально. Как будто он заранее всё решил — и позвал маму, чтобы она «поставила на место».
Дверь открылась. На пороге послышалось тяжёлое дыхание после лестницы.
— Ну? — голос Лидии Петровны был спокойный, даже бодрый. — Где тут у нас больная гордость?
Лидия Петровна вошла на кухню так, будто пришла не в гости, а проверять отделение перед проверкой. Сняла пальто, повесила аккуратно, шарф свернула. Достала из сумки пакет.
— Я котлет принесла. А то у вас, как всегда, пусто. Сергей, тарелку.
Сергей послушно полез в шкаф. Нина стояла у стола и смотрела, как её кухня за две минуты стала чужой.
— Лидия Петровна, — сказала Нина, — вы зачем приехали?
— Затем, что мне сын позвонил. Сказал, ты тут… разошлась. — Она открыла пакет, запах жареного поплыл по кухне. — Села, Нина. Не стой столбом.
— Я не устала стоять.
— Это видно. — Лидия Петровна поставила котлеты на тарелку. — Ты устала другое. Тебя распирает. Всё сказать хочешь. Давай. Говори. Только без истерик.
Нина повернулась к Сергею.
— Ты маму позвал, потому что сам сказать не можешь?
— Я позвал, потому что ты перегибаешь, — буркнул он и уставился в тарелку.
Лидия Петровна села, сложила руки.
— Нина, ты женщина умная. Ты в поликлинике работаешь. С людьми. Ты должна понимать простые вещи. Мужчина — не ты. У него голова иначе. Ему иногда надо… ну, снять напряжение.
Нина посмотрела на неё.
— Снять. Где?
— Нина, не строй из себя, — Лидия Петровна махнула рукой, будто отмахивалась от мухи. — В компании, на работе, в гараже, где угодно. Не в этом дело. Дело в том, как ты себя ведёшь. Ты его дома встречаешь как следователь. Где был, почему, что за запах. Ну кто так делает.
— А кто так делает? — тихо спросила Нина.
— Жена делает по-другому, — отрезала свекровь. — Жена держит дом. А не устраивает расследования.
Нина услышала в коридоре тихий треск батареи. И ещё — как по стене у соседей бубнит телевизор, слова не разобрать, но тон знакомый, вечный. Мир вокруг жил как жил, только у неё в кухне стало тесно.
Сергей откусил котлету, не поднимая глаз.
— Сереж, — Нина повернулась к нему. — Вчера ты пришёл поздно. Ты сказал, что «мужики сидели». Тебе звонила Лена. Кто это?
Сергей поднял голову, и лицо у него стало каменным.
— Нина, опять ты.
— Кто. Это.
Лидия Петровна резко выдохнула.
— Вот. Вот о чём я и говорю. — Она посмотрела на сына. — Сережа, давай, скажи ей, чтоб успокоилась.
Сергей опёрся ладонями о стол.
— Нина, ты не имеешь права лезть в мой телефон.
— У меня с тобой семья или у тебя личный кабинет?
— У меня личная жизнь есть, — выпалил Сергей и тут же как будто пожалел, но поздно.
В кухне стало очень тихо. Нина услышала, как у неё на рукаве куртки хрустит высохшая соль — она так и не сняла куртку после магазина, забыла.
— Личная жизнь, — повторила она. — При мне?
Лидия Петровна хлопнула ладонью по столу, не сильно, но громко.
— Хватит! — сказала она. — Нина, ты доведёшь до беды. Ты чего добиваешься? Чтобы он ушёл? Так он уйдёт. Мужики уходят, когда их давят.
— А вы хотите, чтобы я что? — Нина даже сама не узнала свой голос. Он был ровный, без жалости к себе. — Чтобы я закрыла глаза, когда он врёт? Чтобы я улыбалась, когда меня отчитывают?
— Тебя никто не отчитывает, — спокойно сказала Лидия Петровна. — Тебе говорят правду. Не нравится — делай выводы. Только потом не плачь.
Нина подошла к Сергею вплотную.
— Открой сообщения. При маме. Раз ты такой правый.
Сергей посмотрел на мать, как мальчишка, которого поймали за руку. Лидия Петровна на секунду напряглась, потом выпрямилась.
— Сереж, покажи. Чего ты как маленький. Покажи — и всё. Пусть успокоится.
Сергей побледнел не от страха, а от злости. Он сунул руку в карман, достал телефон.
— На, — бросил он на стол. — Смотри. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал.
Нина взяла телефон. Пальцы почему-то были холодные, как после улицы, хотя в квартире было тепло. Экран уже погас, она нажала кнопку.
Пароль.
Она подняла глаза на Сергея.
— Вводи.
Сергей скривился, но ввёл. Нина увидела список чатов. «Лена» была сверху.
Она открыла.
Пару секунд Нина просто читала. Не быстро. По строчке. Сначала не понимая смысла, только складывая слова.
«Завтра как договаривались. Я не хочу скандалов. Ты обещал».
«Я сказал ей. Мама приедет. Прижмёт».
«Только чтобы без сюрпризов. Документы у тебя?»
«Да. У меня. Дома».
Нина пролистала выше. Там были голосовые, но она не стала включать. Ни при них, ни для себя. Достаточно было текста.
— Документы, — сказала Нина и посмотрела на Сергея. — Какие документы у тебя дома?
Сергей резко выхватил телефон.
— Не твоё дело.
— Моё, — спокойно сказала Нина. — У нас всё общее. И документы тоже.
Лидия Петровна наклонилась.
— Нина, ты чего выдумала? Какие документы? Сережа, объясни.
Сергей молчал. Он упрямо смотрел в сторону, как будто в стене было что-то интересное.
Нина достала из ящика стола старую тетрадь и ручку, машинально отодвинула сольницу, чтобы не мешала, и сказала совсем буднично:
— Сергей, отвечай. Ты что-то оформляешь? На квартиру?
Лидия Петровна поднялась.
— Нина, остановись. Ты сейчас наговоришь такого…
Нина повернулась к ней.
— Лидия Петровна, вы мне с утра говорили, что я должна понимать. Я, кажется, начинаю понимать.
Сергей резко бросил:
— Да потому что ты всё равно не согласишься! Ты же упрёшься!
— Во что? — Нина даже усмехнулась. — Во что мне упрямиться, если я не знаю, о чём речь?
Лидия Петровна шагнула ближе.
— Сережа хотел просто… упростить. — Она сказала это и сразу поняла, что сказала лишнее. Лицо у неё стало жёстче. — Ты, Нина, не умеешь жить спокойно. Ты всё превращаешь в проблему.
— Упростить — что?
Нина пошла в комнату, не спрашивая разрешения. В их спальне стоял шкаф, сверху лежали папки. Сергей всегда ругался, если Нина туда лезла: «не трогай, там порядок». Порядок был его, не её.
— Нина! — крикнул Сергей и рванул за ней.
Она открыла верхнюю дверцу, подцепила папку. Бумаги были сложены ровно, угол к углу. Слишком ровно для Сергея. Это был порядок Лидии Петровны.
Лидия Петровна вошла следом, быстро, не отставая.
— Нина, положи. Не смей.
— Не смей — что? Своё смотреть?
Нина развернула бумаги. Договор. Черновик. Какая-то выписка. И самое неприятное — лист с пометками от руки.
«Дарение доли». «Согласие супруги не требуется при…» Дальше Нина не дочитала. Не потому что не смогла, а потому что всё стало ясно без деталей.
— Вы… — Нина посмотрела на Сергея. — Вы хотите переписать мою квартиру?
— Не твою, — буркнул Сергей. — Нашу.
— В нашу ты принёс зубную щётку и мамину привычку командовать, — сказала Нина. — А ремонт кто тянул? Кредит кто выплачивал?
Лидия Петровна повысила голос, но не сорвалась на крик. У неё был другой стиль — давить, как пресс.
— Нина, хватит считать копейки. Женщина не должна считать, кто сколько. Это всё разрушает семью. Я тебе сколько раз говорила…
— Вы мне много чего говорили, — перебила Нина. — И всё про то, как мне удобно быть. Только не мне. Вам.
Сергей подошёл ближе, руки у него были пустые, но он стоял так, будто сейчас будет хватать папку.
— Нина, давай без театра. Мы хотели просто, чтобы потом… чтобы было проще. Маме будет спокойнее.
— Маме будет спокойнее, если квартира будет на тебе? — Нина кивнула на бумаги. — А мне?
— А тебе что, — Сергей вспыхнул, — тебе всегда мало! Тебе всё не так!
Лидия Петровна вдруг сказала очень тихо:
— Сережа, не надо. Я сама.
И повернулась к Нине.
— Нина, слушай сюда. Ты женщина взрослая. Ты медсестра. Ты знаешь, как люди уходят. Сегодня есть, завтра нет. Надо думать. Сергей мой сын. Я хочу, чтобы у него было.
— У него было — что? — Нина держала папку крепче, чем ожидала от себя. — За мой счёт?
— Не за твой, — спокойно сказала Лидия Петровна. — За счёт семьи. Семья — это общее. А ты ведёшь себя так, будто ты тут хозяйка одна.
Нина вдруг вспомнила, как Зоя говорила про «схему». Тогда это звучало грубо, почти смешно. А сейчас схема лежала в виде папки на её кровати.
— Лена кто? — спросила Нина.
Сергей вздохнул, будто его достали.
— Человек.
— Она юрист?
Лидия Петровна дёрнулась, едва заметно.
— Нина, не фантазируй, — сказала она быстро. — Какие юристы. Лена — знакомая. Сережа спросил…
— Лена — человек, который пишет «документы у тебя?» — Нина подняла телефон, который Сергей уронил на кровать. — Лидия Петровна, вы меня за глупец держите?
Лидия Петровна выпрямилась.
— Я тебя держу за женщину, которая должна быть мудрее. А ты устроила базар.
— Это не базар, — сказала Нина. — Это моя жизнь. И моя квартира тоже.
Сергей сделал шаг и всё-таки попытался забрать папку. Нина отступила, и он замер.
— Ты что, меня выгонять собралась? — спросил он уже другим тоном, осторожным.
Нина посмотрела на него. На футболку с торчащей ниткой. На привычные плечи, на знакомую сутулость. На человека, с которым прожила больше двадцати лет и который сейчас стоял в их спальне как чужой.
— Я ничего не собиралась, — сказала она. — Это вы собрались. Без меня.
Лидия Петровна подняла подбородок.
— И что ты сделаешь? Пойдёшь куда? К подружке на кухню? Там тебя пожалеют, да. А потом останешься одна. Ты этого хочешь?
Нина кивнула, как будто соглашалась с каким-то внутренним решением.
— Я хочу, чтобы меня не продавали под видом заботы.
Сергей хрипло сказал:
— Нина, ну хватит. Давай поговорим нормально. Я же не хотел…
— Ты хотел, — сказала Нина. — И сделал. И маму позвал, чтобы она меня «прижала». Это твои слова.
Лидия Петровна резко повернулась к сыну.
— Сережа, ты что ей написал? Ты что, совсем… Ты зачем ты ей показывал?
Сергей разозлился.
— Да потому что вы тоже хороши! — бросил он матери. — Вы мне говорили, что она проглотит! Что она привыкла! Что она медсестра, она терпеливая!
Нина стояла и слушала, как они спорят между собой, будто её уже нет. Будто она — мебель, которую двигают.
Она подошла к шкафу, достала свою сумку, ту самую рабочую, и молча положила внутрь папку. Потом — паспорт. Потом — трудовую книжку в обложке. Рука сама нашла страховой полис.
— Ты куда? — Сергей шагнул к двери.
— К Зое, — сказала Нина. — На одну ночь. Мне надо подумать. А вам — тоже.
Лидия Петровна вскинулась:
— Ты не уйдёшь из дома! Это мужской дом!
Нина остановилась в дверях и повернулась.
— Нет, Лидия Петровна. Это дом, который я тянула, пока ваш сын «снимал напряжение». И знаете что? Я завтра вернусь. Но вы тут уже не будете жить, как у себя.
— Нина, ты не имеешь права! — Лидия Петровна шагнула вперёд.
Нина не стала спорить. Просто вышла в коридор, надела сапоги, застегнула молнию. Руки двигались спокойно, будто собиралась на смену.
Сергей выбежал следом.
— Нина, не делай глупостей. Давай по-человечески.
— По-человечески — это когда не прячут документы и не зовут маму «прижать», — сказала Нина. — Ты сам выбрал, Сереж.
Она закрыла дверь тихо, без хлопка. На лестничной клетке пахло сыростью из подъезда. Лифт по-прежнему не работал, и ступени вниз казались длиннее обычного.
На улице Нина достала телефон и набрала Зою.
— Ты дома? — спросила она.
— Дома. Что случилось?
— Я сейчас приду. И… Зой, если у тебя есть знакомый, который понимает в бумагах… мне надо. Срочно.
— Поняла. Приходи.
Нина шла медленно, осторожно, чтобы не поскользнуться. Гололёд блестел под фонарями. В голове было пусто, как после длинной смены, когда уже всё равно, кто как на тебя посмотрел и кто что сказал.
Только одно было ясно: назад в прежнюю жизнь она не вернётся. Даже если очень захочется. Даже если будет страшно.***