Галина Петровна всегда считала свою «двушку» в Химках не просто недвижимостью, а продолжением собственного тела. Каждая трещинка на потолке была ей знакома, каждый скрип паркетной доски в коридоре — предсказуем. Эта квартира была ее крепостью, тихой гаванью, которую она выстраивала десятилетиями после смерти мужа. Здесь пахло уютной старостью: сушеной мятой, лавандой от моли и ванильным сахаром.
Но крепость пала в один дождливый октябрьский вечер. Когда ключ в замке повернулся дважды, Галина Петровна, вытирая руки о передник, вышла в прихожую с привычной улыбкой. Она ждала Игоря к ужину — приготовила его любимые голубцы. Но сын вошел не один.
— Мам, знакомься, это Анжела, — бодро сказал он, не поднимая глаз и старательно изучая свои шнурки. — Мы расписались сегодня. Поживем пока у тебя, ладно? Пока ипотеку не одобрили.
Анжела не была похожа на невестку из мечтаний Галины Петровны. Она была похожа на экзотическую, хищную птицу. Длинные, неестественно острые ногти цвета спелой вишни, тяжелый парфюм с нотками мускуса, который мгновенно, словно ядовитый газ, вытеснил привычный запах дома. Она даже не предложила снять сапоги на высоком каблуке, проходя по чисто вымытому линолеуму прямо в гостиную.
— М-да, — протянула Анжела, обводя взглядом комнату. — Уютненько. Но как-то… перегружено. Игорь, заноси чемоданы в спальню.
«В мою спальню?» — хотела вскрикнуть Галина Петровна, но голос застрял в горле, превратившись в сухой ком. В ту ночь она впервые за тридцать лет спала на узком кухонном диванчике, подложив под голову свернутый плед. Сквозь тонкую стену доносился чужой, заливистый смех и скрип кровати — той самой, на которой она когда-то баюкала маленького Игоря.
Первая неделя прошла в состоянии тягучего, липкого шока. Галина Петровна, будучи человеком старой закалки, старалась быть гостеприимной. Она вставала в шесть утра, чтобы приготовить завтрак на троих, пекла блины, варила кашу. Но Анжела к еде не прикасалась.
— Я не ем углеводы, Галина Петровна, — говорила она, брезгливо отодвигая тарелку с ажурным блинчиком. — И вообще, эта ваша сковородка… она же из прошлого века. На ней канцерогенов больше, чем в таблице Менделеева. Я заказала набор из нержавейки, старое лучше выбросить.
И «старое» начало исчезать. Сначала пропала любимая кружка Галины Петровны с отбитой ручкой — подарок Игоря на ее пятидесятилетие. Потом со стен исчезли фотографии в рамках: муж в военной форме, Игорь в первом классе, сама Галина Петровна на фоне цветущих яблонь.
— Визуальный шум, — лаконично пояснила Анжела, заменяя снимки на безличные постеры с кактусами и геометрическими фигурами.
Затем начались мелкие диверсии с электричеством. Галина Петровна, страдавшая от возрастной близорукости, привыкла оставлять в коридоре слабый ночной свет, чтобы не споткнуться по пути в туалет. Теперь же, выходя ночью из своей импровизированной спальни на кухне, она натыкалась на глухую, абсолютную тьму.
— Электричество нынче дорогое, — чеканила Анжела по утрам. — Мы платим за коммуналку, так что будем экономить. И не забудьте выключать воду, когда чистите зубы. Каждая капля — это деньги.
Галина Петровна смотрела на сына, ища поддержки, но Игорь словно ослеп. Он приходил с работы осунувшийся, молчаливый, и сразу попадал в оборот жены. Анжела что-то шептала ему на ухо, гладила по плечу, и Игорь послушно кивал, даже не глядя в сторону матери. Он стал называть ее «мать» вместо привычного «мамуля», и это слово кололо сердце больнее, чем любой упрек.
К ноябрю квартира окончательно перестала принадлежать Галине Петровне. Окна вечно были запотевшими от бесконечных стирок Анжелы — она меняла наряды трижды в день. На кухне теперь пахло не домашней едой, а едким соевым соусом от покупной еды и сигаретным дымом. Анжела курила в форточку, нагло игнорируя бронхиальную астму свекрови.
— Мне здесь душно, — жаловалась невестка мужу, когда они думали, что Галина Петровна спит. — Эти ковры, эти тряпки старые… Они пахнут нафталином. У меня аллергия на твою мать, Игорь. Буквально.
Развязка наступила в четверг, второе ноября. За окном стояла та самая серая, промозглая хмурь, которая бывает только в средней полосе перед первыми настоящими морозами. Ледяной дождь вперемешку со снегом бился в стекла, а ветер выл в вентиляции, как раненый зверь.
Игорь зашел на кухню поздно вечером. Он не снял куртку, словно собирался куда-то уходить или боялся задержаться.
— Мам, надо поговорить, — начал он, нервно теребя ключи в кармане.
Галина Петровна сидела у окна, кутаясь в старую шаль. Она уже знала: ничего хорошего этот тон не сулит.
— Говори, сынок. Я слушаю.
— В общем… Анжела беременна.
В первый миг Галина Петровна почувствовала острую, чистую радость. Внук! Продолжение рода! Она уже представила, как будет гулять с коляской, как будет вязать крошечные пинетки…
— Это же чудесно, Игореша! — воскликнула она, порываясь встать и обнять его.
Но Игорь отступил на шаг. Его лицо было жестким, как маска.
— Чудесно. Но нам нужна детская. В этой комнате, где ты сейчас спишь на кухне, нельзя растить ребенка. Тут сквозняки, теснота. И Анжеле нужен покой. Врач сказал — никакого стресса.
В кухню плавной походкой вошла Анжела. На ней был шелковый халат, который стоил, вероятно, как три пенсии Галины Петровны.
— Поэтому, дорогая Галина Петровна, мы приняли решение, — голос невестки звенел, как сталь. — Вам будет гораздо полезнее пожить на природе. Свежий воздух, тишина, никаких городских выхлопов. У вас же есть дача в СНТ «Рассвет».
— Дача? — Галина Петровна побледнела. — Анжелочка, но там же… там лето только можно жить. Там дом деревянный, щели в палец. Я там пять лет не была, после того как крыша просела. Игорь, ты же сам говорил, что туда соваться опасно, пока балки не сменим!
Игорь смотрел в окно, на черные голые ветки деревьев.
— Мам, не преувеличивай. Я заезжал туда весной, дом стоит. Печку подлатаешь, дров я тебе закажу… машину. Наверное. Затопишь — и будет тепло.
— Игорь, на дворе ноябрь! — голос женщины сорвался на крик. — Там завтра минус пять обещают! Там воды нет, колодец на другом конце просеки замерзнет! Как я там буду одна?
— Вы сильная женщина, справитесь, — отрезала Анжела. — Мы уже собрали ваши вещи. Они в коридоре, в сумках. Игорь отвезет вас завтра утром, в шесть. Нам нужно освободить квартиру до выходных — приедет дизайнер, будем делать ремонт в детской.
Галина Петровна посмотрела на сумки в коридоре — те самые клетчатые баулы, с которыми когда-то челноки ездили в Турцию. В них была упакована вся ее жизнь: смена белья, пара свитеров, тонометр и несколько старых книг. Её просто вычеркнули. Выставили за дверь, как старую мебель, которая больше не вписывается в интерьер «минимализма».
Она перевела взгляд на сына, надеясь увидеть хоть каплю раскаяния, хоть тень той любви, которую она вкладывала в него все эти годы. Но Игорь лишь сухо бросил:
— Ложись спать, мам. Рано вставать. И не забудь выключить свет на кухне.
Галина Петровна осталась одна в темноте. За окном выл ноябрь, предвещая долгую, беспощадную зиму, а внутри нее медленно умирало что-то очень важное, оставляя после себя лишь ледяную, звенящую пустоту.
Дорога до СНТ «Рассвет» казалась бесконечной, хотя ехать было всего сорок километров. Игорь молчал, вцепившись в руль так, будто это был единственный способ не сорваться и не развернуться. На заднем сиденье, среди клетчатых сумок, Галина Петровна казалась совсем крошечной. Она смотрела в окно, где мелькали серые скелеты подмосковных лесов, припорошенные первым, робким и колючим снегом.
— Мам, ну ты не молчи, — наконец не выдержал Игорь, когда они свернули на разбитую грунтовку. — В конце концов, это же временно. Зиму перезимуешь, а там видно будет. Может, мы расширимся, возьмем трешку в ипотеку…
— Ты сам-то веришь в то, что говоришь, Игореша? — тихо спросила она. Голос её был сухим, как осенний лист.
Сын не ответил. Он резко затормозил у покосившихся ворот товарищества. Сторож даже не вышел из своей будки — только тускло блеснуло засиженное мухами окно. СНТ вымерло. Здесь не было ни души: дачники разъехались еще в сентябре, забрав с собой шум газонокосилок, детский смех и запах шашлыков. Осталась только тишина, звенящая и враждебная.
Машина остановилась у участка номер 42. Забор из рабицы местами врос в землю, а калитка жалобно заскрипела, когда Игорь толкнул ее плечом. Дачный домик — щитовая постройка шестидесятых годов — выглядел жалко. Краска на стенах облупилась, обнажив серую, изъеденную грибком древесину. Одна из ставен болталась на верхней петле, при каждом порыве ветра ударяясь о стену: стук-стук-стук. Словно сердце старого дома билось в агонии.
Игорь быстро выгрузил сумки на крыльцо. Он старался не заходить внутрь, словно боялся заразиться этим запустением.
— Так, ключи у тебя есть. Печку я посмотрел — дымоход вроде чист. Дрова… Слушай, мам, я тут нашел пару старых поддонов за сараем, на первое время хватит. А завтра-послезавтра постараюсь машину заказать.
— Игорь, на улице минус два, — Галина Петровна стояла на пороге, прижимая к груди старую икону, которую успела схватить в последний момент. — Здесь даже света нет. Провода обрезали за неуплату, помнишь? Ты обещал разобраться еще два года назад.
— Я… я фонарик тебе оставил. И свечи в сумке. Ладно, мам, мне пора. Анжела записана к врачу, я не могу опоздать. Ты… ты держись тут.
Он почти бегом вернулся к машине. Хлопнула дверь, взревел мотор, и красные огни фар быстро растворились в сумерках ноябрьского дня. Галина Петровна осталась стоять на крыльце, окруженная сумками, тишиной и подступающим холодом.
Внутри дома было холоднее, чем на улице. Затхлый запах сырости и мышиного помета ударил в нос. Галина Петровна нащупала в сумке фонарик. Его бледный луч выхватил из темноты старый диван с проваленной серединой, стол, покрытый слоем пыли, и черную пасть печки-буржуйки, которую они когда-то поставили для обогрева в майские праздники.
Она не плакала. Слёз просто не осталось. Было только чувство глубокого, парализующего недоумения: «Как же так? Ведь я его вырастила. Я ему всё отдала».
Пришлось действовать. Старая закалка не позволяла просто лечь и замерзнуть. Она нашла топорик в сенях и, превозмогая боль в пояснице, принялась щепать те самые поддоны, о которых говорил сын. Дерево было сырым, оно сопротивлялось, ледяные щепки отлетали в лицо.
Когда первая искра наконец зацепилась за обрывок старой газеты в недрах печки, Галина Петровна выдохнула. Но радость была недолгой. Дым не пошел в трубу. Он повалил из всех щелей буржуйки, заполняя крохотную комнату едким, удушливым туманом. Галина Петровна закашлялась, из глаз потекли слезы.
— Дымоход… забило, — прохрипела она, распахивая дверь настежь.
Ледяной ветер ворвался в дом, выдувая остатки призрачного тепла. Она стояла на пороге, глядя на темный лес, и понимала: если она не разведет огонь, до рассвета она не дотянет. Организм, измученный стрессом последних недель, просто сдастся.
Она уже почти смирилась. Завернувшись в три слоя одежды и накрывшись старым ватным одеялом, Галина Петровна сидела на диване, наблюдая, как пар от ее дыхания становится всё гуще. Пальцы на ногах онемели, а сердце билось редко и тяжело.
Вдруг где-то вдалеке послышался звук. Нет, не машина. Скрип снега под тяжелыми шагами. Сердце женщины екнуло — воры? Бродячие собаки?
В окно постучали. Негромко, но уверенно. Галина Петровна вздрогнула и включила фонарик. В круге света показалось лицо — заросшее густой бородой, в старой ушанке, с пронзительными, очень светлыми глазами.
— Живая? — спросил голос с той стороны стекла.
Она, шатаясь, подошла к двери и отодвинула засов. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти. От него пахло махоркой и честным морозным воздухом.
— Вы кто? — прошептала она.
— Михалыч я. Сторож с дальних участков. Вижу — дым шел, а потом дверь нараспашку. Думаю, либо самоубийца, либо дурак какой-то в зиму приехал. А тут вы, Галина Петровна. Не узнали?
Она всмотрелась. Это был тот самый Михалыч, который когда-то помогал ее мужу чинить забор. Только постарел сильно, осунулся.
— Меня сын… привез. Отдохнуть.
— Отдохнуть? — Михалыч хмыкнул, оглядывая ледяную комнату и несчастную буржуйку. — Хорош отдых. Это он вас помирать привез, Петровна. Прямо скажем.
Он вошел в дом без приглашения, по-хозяйски. Оценил ситуацию, выругался вполголоса и принялся за дело.
— Так, одеяло бросьте, только мешает. Сейчас печку вылечим. Птицы, небось, гнездо в трубе свили за пять лет-то.
Михалыч действовал быстро и уверенно. Откуда-то из своих запасов он достал сухие березовые дрова, длинный гибкий прут, которым прочистил дымоход, и через полчаса в комнате весело затрещало пламя. Печка загудела, распространяя по комнате первое, спасительное тепло.
— Спасибо вам, — Галина Петровна сидела на табурете, протянув дрожащие руки к металлическому боку буржуйки.
— Спасибо в карман не положишь, — буркнул Михалыч, но глаза его потеплели. — Завтра приду, свет вам переброшу от своей будки. Негоже в темноте сидеть. А сыну вашему… я бы руки-то пообломал.
Когда Михалыч ушел, Галина Петровна впервые за долгое время забылась тяжелым, но теплым сном. Ей снилось, что она снова маленькая, и мама печет блины, а за окном — вечное лето. Но проснулась она от того, что огонь в печи погас, а на стекле расцвели первые ледяные узоры. Ноябрь не собирался сдаваться. Как и Анжела, которая в этот момент в городской квартире уже выбирала цвет обоев для будущей детской, стирая из жизни всякое упоминание о хозяйке дома.
Галина Петровна встала, поправила шаль и подошла к окну. Впереди была зима. Самая длинная зима в ее жизни. И она поняла: чтобы выжить, ей нужно перестать быть жертвой. Нужно стать чем-то более твердым, чем этот лед на стекле.
К середине ноября мир вокруг СНТ «Рассвет» окончательно превратился в черно-белую графику. Тяжелые свинцовые облака прижали лес к земле, а колючий иней превратил заброшенные участки в кладбище ледяных скульптур. В доме Галины Петровны теперь пахло не лавандой, а гарью, дегтем и застарелым холодом, который невозможно было вытравить окончательно.
Она просыпалась в четыре утра — не от будильника, а от того, что кончик носа становился ледяным. Это был сигнал: печь остыла. Нужно было спускать ноги с дивана в шерстяные носки, натягивать валенки, которые Михалыч притащил из своих запасов, и снова разжигать огонь.
Михалыч сдержал слово. На второй день он протянул от своей сторожки длинный кабель, и в комнате Галины Петровны вспыхнула одинокая, тусклая лампочка Ильича. Этот желтый свет стал для неё символом жизни.
— Ты, Петровна, главное, не кисни, — ворчал старик, принося ей то охапку колотых дров, то банку домашней тушенки. — Движение — это жизнь. Снег почисти, за водой сходи. Как только сядешь и начнешь сына жалеть — всё, считай, замерзла.
В это время в химкинской «двушке» кипела жизнь иного рода. Стены, помнившие тихий голос Галины Петровны, теперь содрогались от звука перфоратора. Анжела с энтузиазмом истинного разрушителя избавлялась от «нафталинового прошлого».
Старый дубовый буфет, который покойный муж Галины Петровны когда-то доставал по огромному блату, был распилен и вынесен на помойку. Шторы с вышивкой заменили на серые рулонные жалюзи.
Игорь ходил по квартире как тень. Без материнских завтраков и вечного «Игореша, ты шарф надел?» жизнь стала… суше. Но признаться в этом себе он боялся. Анжела была на четвертом месяце, её капризы стали законом.
— Игорь, ну чего ты киснешь? — Анжела лениво перелистывала каталог мебели, лежа на новом кожаном диване. — Мы же ей услугу оказали. Посмотри, какая она была забитая, бледная. А там — природа! Свежий воздух! Она нам еще спасибо скажет весной.
— Она не звонит, Анжел, — глухо отозвался Игорь. — Неделю уже. Телефон недоступен.
— Батарейка села, или связи нет, — небрежно бросила жена. — Ты же обещал дрова заказать? Вот поедешь в субботу, отвезешь зарядку и проверишь свою «пленницу». И не забудь, нам нужно заказать шкаф-купе, завтра крайний срок оплаты.
Игорь обещал. Но в субботу пошел ледяной дождь, превративший дороги в каток, и Анжела закатила истерику, что ей страшно оставаться одной. Игорь не поехал. Ни в ту субботу, ни в следующую. Глухое чувство вины он заливал вечерним пивом, стараясь не смотреть на закрытую дверь кухни, где теперь стоял её нераспакованный чемодан — тот самый, который они «забыли» забрать в день отъезда.
В «Рассвете» Галина Петровна училась вещам, о которых раньше не имела представления. Она научилась различать оттенки воя ветра в трубе: свистит — к метели, гудит — к морозу. Она научилась экономить каждую каплю воды, которую Михалыч привозил на санках в алюминиевой фляге из глубокой скважины.
Но самое главное — она начала вспоминать, кто такая Галина. Не «мать Игоря», не «Галина Петровна из бухгалтерии», а женщина, которая когда-то любила петь и знала сотни стихов.
Однажды вечером, когда за окном бушевал настоящий буран, Михалыч зашел к ней с бутылкой мутной настойки и пачкой сушек.
— Помянем твоего покойного Павла, — сказал он, присаживаясь к печке. — Он был мужик крепкий. Не дожил до этого позора.
Они сидели вдвоем под тусклым светом лампочки.
— Знаешь, Михалыч, — вдруг сказала Галина, и её голос прозвучал неожиданно твердо. — Я ведь всё ждала, что он приедет. Каждый вечер к воротам выходила. А вчера… вчера поняла. Не приедет. Ему там удобнее думать, что я на курорте.
— И что делать будешь? — прищурился старик.
— Жить буду. Назло. У меня здесь, в сумке, документы на эту землю лежат. Я ведь их не выложила. Игорь-то думает, дача на него оформлена, а Паша перед смертью дарственную на меня сделал. Сюрприз будет.
Михалыч одобрительно крякнул.
— Ого! Так ты у нас, Петровна, землевладелица? А я-то думаю, чего ты за этот сарай держишься.
К концу ноября Галина Петровна преобразилась. Она сильно похудела, кожа обветрилась, а взгляд стал острым и холодным, как лед на местном пруду. Она больше не куталась в шаль — она носила старую ватную куртку мужа, которую нашла на чердаке, и чувствовала себя в ней сильнее, чем в любом городском пальто.
Первого декабря связь наконец появилась — мороз прижал влажность, и сигнал дотянулся до участка. Телефон Галины Петровны ожил, разразившись серией пропущенных вызовов и сообщений. Одно из них было от Игоря.
«Мам, привет. Извини, зашиваемся. Анжела хочет переоформить дачу на себя, чтобы взять кредит на ремонт под залог участка. Мы к тебе юриста пришлем в среду, подпиши там бумажку, ладно? Ты же всё равно там живешь, тебе какая разница? Целуем».
Галина Петровна прочитала сообщение трижды. Руки её не дрожали. Она подошла к маленькому зеркальцу, висевшему над умывальником, и долго смотрела на своё отражение. Из зеркала на неё глядела чужая женщина — жесткая, с плотно сжатыми губами.
— Разницы, значит, нет? — прошептала она.
В среду к воротам СНТ действительно подкатил холеный черный внедорожник. Из него вышел молодой человек в пальто не по погоде, брезгливо переступая через сугробы. Он нашел участок 42 и постучал в дверь.
Ему открыла Галина Петровна. На плечах — мужнина фуфайка, в руках — кочерга, глаза светятся тихим бешенством.
— Вы к кому, молодой человек? — спросила она так, что юрист невольно отступил на шаг.
— Я от Игоря Павловича… Вот документы на подпись. Передача прав собственности в связи с…
— В связи с моим скоропостижным замерзанием? — перебила она его. — Передайте Игорю Павловичу, что собственник здесь — я. И участок этот не продается, не закладывается и в аренду не сдается. А если он хочет поговорить — пусть приедет сам. Но предупреждаю: ворота я заперла, а Михалыч у нас человек нервный, у него соль в берданке.
Юрист, бормоча что-то о «неадекватном поведении», почти бегом вернулся к машине. Галина Петровна смотрела ему вслед, чувствуя странную, почти забытую легкость. Впервые за сорок лет она сказала «нет» своему сыну.
Вечером того же дня начался настоящий мороз. Термометр за окном упал до минус двадцати. Но Галина Петровна не боялась. Она знала, как приручить огонь. Она знала, что её крепость теперь — этот полуразрушенный дом, а враги остались там, за кольцевой дорогой, в теплых квартирах с фальшивыми улыбками и пустыми сердцами.
Она еще не знала, что эта зима станет началом её новой жизни, а не концом старой. И что самое тяжелое испытание — личная встреча с сыном — еще впереди.
Декабрь обрушился на Подмосковье аномальными морозами. Воздух в СНТ «Рассвет» стал густым и колючим, каждое движение отзывалось хрустом промерзшей земли. Галина Петровна больше не напоминала ту тихую старушку, что месяц назад жалась к стенке в собственной прихожей. Она двигалась по участку быстро, экономно, облаченная в старую мужскую фуфайку и подпоясанная грубой бечевкой. В её движениях появилась крестьянская хватка и та особая ясность ума, которая приходит только в шаге от пропасти.
Известие о том, что мать отказалась подписывать документы, произвело в Химках эффект разорвавшейся бомбы. Для Анжелы это был не просто юридический отказ — это был бунт собственности, которая вдруг обрела голос.
— Она просто выжила из ума! — кричала Анжела, меряя шагами комнату, где уже были содраны старые обои. — Игорь, ты понимаешь, что без этого залога нам не видать кредита? Твоя мать крадет будущее у собственного внука!
Игорь сидел на стремянке, обхватив голову руками. В пустой квартире его голос звучал гулко и чуждо.
— Она не выжила из ума, Анжела. Она просто... замерзла. Я поеду туда завтра.
В субботу утром к воротам СНТ подкатила машина Игоря. Он долго не решался выйти, глядя на заснеженную просеку. Весь мир вокруг был погребен под белым саваном, и только над домиком номер 42 поднимался тонкий, уверенный шлейф сизого дыма.
Когда он вошел на участок, его встретил Михалыч. Старик сидел на перевернутом ведре возле колодца и точил топор.
— Приехал, кормилец? — Михалыч сплюнул в снег, даже не подняв взгляда. — Иди, иди. Она тебя ждет. Давно ждет.
Игорь толкнул дверь дома. Внутри было непривычно чисто и жарко. На печке-буржуйке свистел чайник, а на столе, накрытом чистой газетой, лежала краюха хлеба и та самая икона. Галина Петровна сидела у окна. Она не обернулась на звук двери.
— Здравствуй, сынок, — сказала она тихо.
Игорь замер на пороге. Он не узнал её. Его мать — вечно хлопочущая, мягкая, пахнущая выпечкой — исчезла. Перед ним сидела суровая женщина с лицом, высеченным из камня, и глазами, в которых застыл лед ноябрьских ночей.
— Мам, ну зачем этот цирк? — Игорь попытался придать голосу бодрости, но сорвался на фальцет. — Посмотри на себя! Ты же здесь как отшельник. Подпиши документы, и мы завтра же заберем тебя в город. Поселим в хороший пансионат, там уход, врачи...
Галина Петровна медленно повернула голову.
— В пансионат? — она чуть приподняла бровь. — Значит, сначала — на мороз, а теперь — в богадельню? А квартира, стало быть, Анжелочке под гардеробную?
— Мам, не начинай! Ты не понимаешь, нам тяжело. Ребенок родится, нужно расширяться. Ты же всегда говорила, что хочешь мне счастья!
— Счастья? — Галина встала. В тесном пространстве дома она вдруг показалась Игорю огромной. — Счастье, Игореша, не строится на костях матери. Я здесь, в этом холоде, поняла одну вещь. Ты ведь не просто меня выгнал. Ты меня похоронил в своих мыслях в ту минуту, когда разрешил Анжеле выбросить мой буфет.
Игорь вытащил из внутреннего кармана куртки папку.
— Мам, давай без философии. Юрист сказал, что если ты не подпишешь добровольно, мы подадим иск о признании тебя недееспособной. Условия здесь нечеловеческие, любой соцработник подтвердит, что ты подвергаешь свою жизнь опасности. Ты сама себе вредишь.
Галина Петровна вдруг рассмеялась. Это был сухой, надтреснутый смех, от которого у Игоря пошли мурашки по спине.
— Недееспособной? — она подошла вплотную к сыну. — Я за этот месяц сделала своими руками больше, чем ты за последние десять лет. Я печь перебрала, я дрова колола, я воду из проруби таскала. Ты хочешь судиться? Хорошо. Только учти: я завтра еду к нотариусу. Но не подписывать твою бумажку.
Игорь нахмурился.
— А что?
— Я завещаю этот дом и этот участок государству. Или фонду помощи бездомным. Не знаю точно, Михалыч подскажет. А что касается квартиры... — она сделала паузу, глядя в пустые глаза сына. — Я завтра подаю иск о расторжении договора дарения. Да-да, Игореша. В договоре был пункт о моем пожизненном праве проживания. Вы нарушили условия, создав мне невыносимые условия и фактически выставив на улицу в зимний период. У меня есть свидетели — Михалыч, юрист ваш, который видел меня здесь. Даже записи с камер на въезде в СНТ.
Игорь побледнел. Он знал, что мать была бухгалтером, но никогда не думал, что она сохранила такую ясность ума и юридическую хватку.
— Ты... ты не сделаешь этого. Ты же меня любишь.
— Любила, — поправила она его. — Того мальчика, который приносил мне одуванчики, я любила. А того мужчину, который привез мать замерзать в развалюху, чтобы угодить капризной девчонке... его я не знаю. Уходи, Игорь.
Сын ушел, не оглядываясь. Он почти бежал к машине, пробуксовывая в рыхлом снегу. Галина Петровна смотрела в окно, как красные огни его автомобиля растворяются в сумерках. Впервые за много лет она не чувствовала боли. Только пустоту, которая постепенно заполнялась чем-то новым — покоем.
Через два дня к ней снова приехал Михалыч. На этот раз не с пустыми руками.
— Слышь, Петровна, — замялся он на пороге. — У меня тут новость. Сосед мой, с пятьдесят шестого участка, дом продает. Каменный, с нормальным отоплением. А сам в город к дочке уезжает. Говорит, за бесценок отдаст, лишь бы человек был хороший, присмотрел за хозяйством. А твою развалюху весной снесем, огород расширим...
Галина Петровна посмотрела на свои руки — огрубевшие, с зажившими трещинами, но сильные.
— Знаешь, Михалыч, — улыбнулась она. — А ведь я всегда мечтала о теплице. Огромной такой, чтобы помидоры были до самых холодов.
— Будет тебе теплица, — уверенно сказал старик. — И помидоры будут.
Прошло три месяца.
Суд по квартире в Химках затянулся, но Галина Петровна больше не спешила. Она жила в теплом доме соседа, который в итоге просто разрешил ей там зимовать в обмен на присмотр. Анжела, узнав о возможном лишении квартиры, устроила Игорю грандиозный скандал и уехала к матери в другой город. Игорь остался один в полуразрушенной ремонтом «двушке», среди серых стен и голого бетона.
А в СНТ «Рассвет» наступил март. Снег начал оседать, становясь рыхлым и тяжелым. Галина Петровна вышла на крыльцо, подставив лицо первому по-настоящему весеннему солнцу. Она вдохнула запах талой воды и поняла, что эта зима не убила её. Она выжгла всё лишнее, всё наносное, оставив только саму жизнь — чистую, как первая капель.
Она больше не была «бывшей хозяйкой» двух комнат. Она стала хозяйкой своей собственной судьбы. И впервые за долгие годы ей было совершенно не холодно.
