Случилась эта история в далёкой, глухой деревушке, что стояла на берегу старого, заросшего тиной озера. Много тайн и загадок хранили его мутные воды. Тёмная, словно густая смола, поверхность была покрыта толстым слоем ряски. От берега почти до самой середины озера всё заросло кувшинками. На их широких листьях сидели лягушки и призывно квакали, словно вызывая дождь. Немудрено, что озеро это называлось Чёрным.
Жителей в деревне осталось совсем немного. Тут и там виднелись заброшенные дома, покосившиеся заборы и пустые глазницы окон. Старожилы ещё помнили те времена, когда деревня словно дышала полной грудью: дома стояли ухоженные, огороды — прополотые, скотину держали в каждом дворе. Детей в семьях бывало и по десять человек, и никто не думал, что это много.
Да, были времена… Нынче всё поросло быльём. Молодые потянулись в города, создали свои семьи, устроились и возвращаться в деревню не собирались. Старики уходили, дома ветшали — так всё и пришло в запустение, а озеро Чёрное зарастало и превращалось в болото.
Но старики рассказывали совсем другую историю. У них была своя версия того, что привело деревню к такому состоянию. Стояла на противоположном берегу озера церковь — большая, красивая, белокаменная. Прямо через озеро, от деревни до церкви, вёл мост с резными перилами ручной работы.
Была в той деревне традиция: ранней весной, в Вербное воскресенье, собирались девушки, незамужние, в белых одеждах, и шли через мост к церкви освящать веточки вербы. А уж вслед за ними шествовали и остальные деревенские жители. Верили все, что первыми по мосту в этот день должны идти девушки чистые душой и телом, со светлыми помыслами и обязательно девственницы.
Если какую девчонку уличали в добрачных связях, строго её, конечно, не судили, но на мост не пускали. А если какая красавица сама в себе была не уверена, то добровольно отказывалась от участия в празднике. А потому и видно было, кто из девушек чист в своих помыслах и поступках: к тем и сватались парни, а которые на мост не ходили — сидели в девках либо искали женихов на стороне.
Авдотья была не самая красивая из девчонок — так себе, обычная. Не страшненькая, но и не красавица. Влюбилась она в Ефима — аж мочи не было. А он — первый парень на деревне: статный, молодой, красивый, на гармошке играет и картуз носит обязательно набекрень. Чуб белокурых волос задорно торчал из-под козырька. Как в такого не влюбиться?
Поделилась Авдотья с подругами, а те и разболтали Ефиму, что сохнет по нему одна девушка. Ефим, как узнал, стал привечать её да ухаживать: пряники дарил, колечки с камушками. Замуж, однако, не звал, но был очень настойчив.
Не устояла девчонка и прибежала однажды к нему на сеновал. Так до утра там и пробыла. Мать с отцом вроде не заметили, что Авдотья дома не ночевала, а может, и заметили, да вида не подали. Жили они бедненько — может, надеялись, что Авдотью в богатый дом Ефима замуж возьмут, вот и не препятствовали дочери.
А красавец с того раза словно перестал девушку замечать: ни подарков, ни внимания. Смотрит на неё, как на пустое место, словно и не видит вовсе. Получил что хотел, добился своего — да и думать о ней забыл.
Поплакала Авдотья да и успокоилась. Шло время, и стала она замечать в себе перемены — вроде как животик начал округляться. А тут ещё и праздник этот, с шествием по мосту. Все девчонки хвастаются друг перед другом, кто в чём по мосту пойдёт, у кого наряд краше да искусней сделан.
— А ты, Авдотья, в чём пойдёшь в этом году вербу святить? — спрашивали подружки.
— Я?.. Я не знаю… Может, в том же, что и в прошлый раз… — опустила она глаза. А как признаться-то, что уж нельзя ей в празднике участвовать?
— А то, может, после прогулочек с Ефимкой и не стоит приходить? — язвительно заметила одна из девушек.
— Отчего же не стоит! Я приду! Платья только шить мне не из чего — тятька нынче ткани не купил. Пойду в старом, а что, нельзя? — гордо вскинув голову, ответила Авдотья.
Ответила — а сама подумала: какая разница, что невинная, что с виною — будто проверять кто будет. Пройду по мосту, а там будь что будет. Придёт время ребёнку родиться — кинусь в ноги батьке с матушкой, отпустят меня в город. А там либо человека хорошего встречу, что возьмёт меня вместе с маленьким, либо пусть берут в богатую семью бездетную — моего ребёночка.
Вот настал и праздник. Чинно шествуют девчонки по деревне с вербой в руках — одна другой краше. От каждого дома к ним присоединяются всё новые и новые красавицы. Вышла и Авдотья, постояла немного в раздумьях, потом гордо вскинула голову и шагнула вперёд. В толпе раздались голоса и шушуканье, но девушка шла вместе со всеми и не смотрела по сторонам.
Вот взошли они на мост — ещё секунду помедлив, шагнула и Авдотья. Как только все девушки оказались на мосту, откуда ни возьмись налетела буря: ветер, ураган. Солнце словно померкло, вода на озере вздыбилась, заходили волны. Девчонки визжат, на колени попадали, толпа кричит. В одночасье рухнул мост вместе с девушками. Никто не выжил, никому не удалось выплыть — кроме Авдотьи.
Как накинулась на неё толпа — думали, растерзают. Пустилась она по берегу озера, как была, мокрющая, бежать — мужики и бабы за ней. Добежала девушка до церкви — поп дал ей укрытие и закрыл ворота. Люди, словно одержимые, стучали, колотили, ругались. Требовали выдать нечистивицу, из-за греха которой погибли их дочери.
Священник отказал, вышел на ступени, осенил всех крестным знамением и снова удалился. Пуще прежнего словно взбесились люди — стали приступом церковь брать, ломать всё, рушить. Но белокаменная выдержала.
Ночью, когда разъярённая толпа утихла и все разошлись по домам, поняв, что ничего не добьются, священник дал Авдотье денег и коня и отправил её от греха подальше — в город. С тех пор ополчились люди и на него. Обвинили в потворстве грешнице и ведьме, коей теперь называли Авдотью.
Священника и слушать не хотели — ни проповеди о прощении, ни о невинной душе. Ополчились люди на него, проходу не давали, однажды избили, требовали разобрать церковь, где грешница укрылась.
Уж как ни защищал свою обитель отец Игнатий, но против толпы в одиночку не пойдёшь. Укрылся он в лесу — говорят, поставил себе землянку. Искали его люди для расправы, да так и не нашли. Церковь разрушили, разграбили, растащили всё — остались только каменные стены.
С тех самых пор ту деревню словно проклял кто-то. Стали люди в ней болеть, умирать, заезжие разбойники бесчинствовать. Поговаривали, что девушки, утонувшие в ту бурю, стали русалками.
Правда это или нет, только стали замечать люди по берегам озёрным — то тут, то там будто девушек, сидящих на камнях. Голоса разные стали слышаться в камышах. Поговаривали, что русалки те молодых парней в воду утягивают. Тогда и начали покидать эти места семьи одна за другой — и возвращаться никому не хотелось.
Священника того никто больше не видел. Только стали встречать в тех лесах человека одного — то будто в плаще, то будто в рясе. Появлялся ниоткуда и исчезал, словно испарялся. Заблудившихся к дороге выводил, детям помогал грибы да ягоды собирать. Молчал только всё время. Поговаривали, что это и есть отец Игнат — будто дал он обет молчания, потому как не смог достучаться до людей словом своим.
Много лет прошло с тех пор. Приехал в те места однажды парень молодой. Старикам подарки привёз разные, лекарства. Поселился в доме, где жила семья Авдотьи. Походил по окрестностям, посмотрел — да и взялся восстанавливать разрушенный храм. Сначала один, потом друзья к нему приехали.
Так и остался тут жить молодой парень, семью привёз с детишками. Кое-кто из тех, кто помогал ему, тоже здесь обосновался. Стала возрождаться деревенька: дома в порядок приводили, огороды сажали, скотинка появилась.
Храм восстановили быстро. Пригласили откуда-то священника — старого-престарого. Поговаривали, что самого отца Игната из лесу привели. А на следующее утро после освящения восстановленной церкви вышли люди на улицу — и ахнули.
Вновь стоял, как ни в чём не бывало, мост через озеро — красоты необыкновенной, краше прежнего. Воды озера очистились от тины и растительности словно сами собой, будто сняли с них проклятие. Поговаривали, что на фасаде новой церкви в ту же ночь выступили лики погибших девушек — словно иконы.
А паренёк, начавший восстанавливать деревню, оказался внуком той самой Авдотьи и Ефима — одного из первых, кто покинул те места. Рассказывали про них разное. Кто-то говорил, что каждый своим путём пошёл. Кто-то уверял, что Ефим Авдотью разыскал и даже сына своего признал — будто чувствовал вину за случившееся.
Как на самом деле было — скорее всего, не знает ни один из рассказчиков. Паренёк на эту тему ничего не говорил.
А откуда мост волшебным образом на озере появился — тоже версии разные. Может, и правда волшебство, а может, просто людям хочется приукрасить действительность. Но как бы там ни было, возродилась та деревня благодаря стараниям одного человека.