— Ты что сейчас сказал
Виктор стоял в коридоре, не снимая куртки. В одной руке пакет с мандаринами, в другой телефон. Пальцами он жал его так, будто тот мог убежать.
Нина не сразу поняла, что он повторять не будет. Он поднял глаза, опустил, снова поднял. Как школьник у доски.
— Я все проиграл — сказал он тихо — После праздника съезжаем
Она моргнула. Потом еще раз. На кухне гудела стиральная машина, будто ей тоже было не до разговоров.
— Съезжаем куда — спросила Нина и полезла в шкаф за кружками. Руки сами делали привычное. Чтобы не слушать.
— Не знаю — выдавил Виктор — Найдем
— Найдем что — Нина поставила кружки на стол слишком громко — Съемную комнату на двоих взрослых и одну твою гордость
Он дернул плечом
— Не начинай
— Я не начинаю — Нина повернулась к нему — Я пытаюсь понять, что ты проиграл. И где. И почему я узнаю об этом между мандаринами и твоим телефоном
Виктор прошел на кухню, сел, но спина у него осталась прямая. Как у человека, который хочет выглядеть сильным. Только лицо подвело.
— Нин, там… не так получилось
— Там это где — она открыла холодильник, достала кастрюлю — Дома у нас там. Вот тут кастрюля. Вот тут хлеб. А у тебя там что
Она сама не заметила, как руки потянулись к плите. Подогреть ужин. Привычка. В доме всегда сначала еда, потом катастрофы. Только на этот раз катастрофа сидела на табуретке и молчала.
— Ты же знаешь, сейчас все сложно — сказал Виктор
— Я знаю, что у нас завтра праздник — Нина хлопнула крышкой — Ира придет. Твоя сестра со своим взглядом. И ты мне сейчас говоришь: после праздника съезжаем. Как будто это новый сервиз купить
Виктор сглотнул.
— Я хотел после. Чтобы не портить
— Уже испортил — Нина поставила кастрюлю на плиту и включила газ — Скажи нормально. Ты деньги проиграл
Он кивнул. Чуть-чуть.
— В карты — спросила она, хотя слово само всплыло, как старое проклятие
— Не в карты — быстро сказал Виктор — Это… ставки. Тоже не начинай. Я сейчас не могу
Нина оперлась ладонями о стол. Кольца на пальцах, сухая кожа. Руки, которыми она всю жизнь держала дом. И вдруг — пустота под ногами.
— Ты понимаешь, что ты сказал — выговорила она — Ты понимаешь, что такое съезжаем. Это значит: я, ты, наши вещи, наш балкон с банками, моя работа рядом, поликлиника через два двора, подъезд, где я знаю всех по именам. Это все — в пакеты
Он закрыл лицо ладонью.
— Я думал отыграюсь
Вот оно. Отыграться. Любимое слово людей, которые уже проиграли.
Нина села напротив. Тихо. Медленно.
— Сколько
Виктор молчал.
— Сколько — повторила она и не повысила голос. Только смотрела
— Достаточно — сказал он
— Это не цифра
Он поднял глаза и прошептал:
— Почти все
Нина услышала, как на лестнице кто-то хлопнул дверью. Соседи жили своей жизнью. И это было так обидно, что захотелось выйти и сказать им: подождите, у нас тут дом рушится. Не хлопайте.
— Почти все — повторила она — Это что. Наша заначка. Моя. Твоя. Или квартира
Виктор резко встал.
— Не надо так — сказал он и пошел к окну — Квартиру никто не заберет. Я не глупец
— Ты сейчас серьезно — Нина тоже встала — Ты уже глупец, Витя. Только я это вслух не говорила
Он развернулся, глаза покраснели.
— Ну скажи. Тебе легче станет
Нина сглотнула. Ей не хотелось легче. Ей хотелось обратно, в утро, когда она думала про салаты и свечи.
— У тебя долги — сказала она и вдруг услышала, как это звучит — Долги. В пятьдесят девять лет. На пенсии еще не запахло, а долги уже тут
— Не драматизируй — пробормотал Виктор — Я все решу
— Как — Нина показала на его телефон — В телефоне решишь
Телефон дрогнул в его руке. На экране вспыхнуло уведомление. Он сразу перевернул его экраном вниз.
Нина заметила. И запомнила.
— Завтра праздник — сказала она — Завтра все будут сидеть, есть, улыбаться. Ира принесет торт, скажет: мам, ты опять устала. Твоя сестра начнет спрашивать, почему у нас старые обои в прихожей. А у нас, оказывается, не обои проблема
Виктор сел обратно. Как будто силы закончились.
— Нин, я не хотел…
— Я знаю — отрезала Нина — Никто никогда не хочет. Оно само как-то получается
Она выключила газ. Аппетит исчез.
— И что мы делаем — спросила она уже тише — Мы реально съезжаем
Виктор кивнул.
— После праздника — повторил он — У нас две недели. Там люди…
— Какие люди — Нина прищурилась
— Те, кому я должен — сказал Виктор и тут же поправился — Не надо нервничать. Они не… просто ждут
Нина подняла руки, как будто сдавалась.
— Я не буду нервничать — сказала она — Я просто соберу кухню в коробки. Спокойно. Под гул стиральной машины
Он дернулся
— Не издевайся
— Я не издеваюсь — она подошла к шкафчику, где лежали документы — Я хочу понять, на чьем имени долги
Виктор резко вскочил.
— Не трогай
— Почему
— Потому что я сказал — голос у него стал жестче — Это мои дела
Нина замерла. Много лет она слышала это: мои дела, не лезь, я мужик, я решу. И всегда в итоге решала она. Только молча.
— Хорошо — сказала Нина и закрыла шкафчик — Мои дела — завтра праздник. Я его проведу. Как ты хотел. Улыбки, салаты, тосты. А потом мы съедем. Как ты сказал
Виктор выдохнул. Будто победил.
Нина пошла в спальню, достала блокнот. Тот самый, где она записывала расходы. Не потому что жадная. Потому что иначе в этой жизни все расползается.
Села на край кровати. Написала крупно: Куда идти. Потом: Что продавать. Потом: Ира.
Дочь. Взрослая. С характером. С ипотекой. Нина знала: Ира не спасет. И правильно сделает.
Телефон Нины завибрировал. Сообщение от Иры:
Мам, я завтра в шесть. Ничего не нужно Я торт возьму
Нина смотрела на экран и не отвечала.
На кухне Виктор звякнул ложкой. Потом еще раз. Звук будто проверял, жива ли она.
На следующий день в квартире пахло жареным луком и мандаринами. Нина нарезала салат, как будто от этого зависела планета. Виктор ходил по комнате, улыбался слишком старательно.
К шести пришла Ира. Сняла сапоги, прошла на кухню, поцеловала мать в щеку.
— Мам, ты какая-то… — начала она
— Нормальная — перебила Нина и взяла коробку с тортом — Руки помой
Ира посмотрела на Виктора. Тот улыбнулся и быстро отвел взгляд.
Потом пришла сестра Виктора, Тамара. С порога сказала:
— Ой, как у вас тепло. У нас батареи еле греют. А у вас все как всегда. Нина, ты молодец
Нина кивнула. Молодец. Да. Она всегда молодец, пока не падает.
За столом говорили о скидках, о даче, о соседях. Виктор смеялся громче всех. Даже слишком.
Ира пару раз ловила взгляд матери. Нина не давала. Нина резала хлеб. Нина наливала чай. Нина улыбалась, когда надо.
И только один раз Виктор вышел в коридор с телефоном и задержался. Нина заметила. И заметила, как он вернулся с чуть белым лицом.
Тамара подняла бокал:
— За вас. За то, что держитесь вместе. Сейчас у всех разводы, а вы крепкие
Нина чуть не уронила вилку.
Виктор дернул губами.
— Крепкие — повторила Нина и отпила. Горло свело
Когда гости ушли, квартира стала тихой, будто выдохлась. Ира помогала мыть посуду. Нина молча подавала тарелки.
— Мам — сказала Ира, когда Виктор вышел вынести мусор — Что у вас происходит. Не говори, что ничего
Нина остановилась. Руки в мыльной воде.
— Ничего — сказала она автоматически
Ира вытерла руки полотенцем.
— Мам, я тебя знаю. Ты так говоришь, когда все плохо
Нина хотела сказать правду. Хотела. Но в этот момент щелкнул замок. Виктор вернулся. И сразу стал слушать.
— Девочки, что вы там шепчетесь — сказал он и улыбнулся
Ира посмотрела на него прямо:
— Мы не шепчемся. Мы разговариваем. Как нормальные люди
Виктор дернул плечом.
— Ну разговаривайте
Нина промолчала.
Поздно вечером Виктор уснул, не раздеваясь. Прямо на диване. Телефон держал в руке. Нина осторожно сняла его пальцами, положила на тумбочку. Экран мигнул. Там было уведомление.
Она не собиралась смотреть. Правда. Но глаза сами зацепились за первую строчку.
Платеж не прошел. Просрочка два дня.
Нина застыла.
Платеж. Просрочка. Это не ставки. Это что-то другое.
Она пошла в коридор, где стояла тумбочка с квитанциями. Там всегда лежали бумажки, которые Виктор «случайно приносил». Нина раньше не трогала. Не потому что доверяла. Потому что так было легче жить.
Она выдвинула ящик. Он застрял. Нина дернула сильнее.
Из щели выпала сложенная бумага. Плотная. С печатью.
Нина подняла. Развернула. И увидела слова, от которых у нее в груди стало пусто: договор залога. Их квартира.
И подпись. Ее подпись.
Только она эту подпись не ставила.
Сзади на диване заворочался Виктор и хрипло сказал, не открывая глаз:
— Нина… ты что там делаешь
Она медленно обернулась, с бумагой в руке.
— Витя — сказала она, и голос у нее вышел чужой — Ты мне сейчас объяснишь, как я подписала то, чего не подписывала
Он сел резко. Посмотрел на документ. И на нее.
И впервые за весь день перестал притворяться.
Виктор смотрел на бумагу так, будто она сейчас встанет и уйдёт сама.
— Отдай — тихо сказал он.
Нина не двинулась. Пальцы сжали лист сильнее. Бумага хрустнула.
— Ты серьёзно — у неё губы не дрожали, но руки дрожали — Ты мне скажешь, как я это подписала.
Виктор встал. Сделал шаг. Остановился.
— Не ори.
— Я не ору. Я спрашиваю.
Он потер лицо ладонью, будто пытался стереть с него вечер, гостей, тосты. Стереть всё, что было «как у людей».
— Там надо было быстро… — начал он.
— Мне? Быстро? — Нина усмехнулась одним уголком губ — Я, значит, быстро подписала залог квартиры. Ночью. Во сне. Или как?
— Нин… — он сглотнул — Ты же помнишь, весной мы в МФЦ ходили. По коммуналке. Там бумажки были.
Нина замерла. МФЦ. Весна. Очередь. Она тогда ещё ругалась на холодный чай из автомата и на то, что у Виктора опять «всё в телефоне». Да, подписывала что-то. Квитанции. Заявления. Она подписывала, потому что верила: это про «оформление».
— Ты подсунул мне — сказала Нина медленно — Подсунул, Витя?
Он отвёл глаза.
Этого хватило. Не слова. Не признания. Один взгляд в сторону — и всё встало на места.
Нина опустила документ на стол. Аккуратно. Как будто это не бумага, а нож.
— Сколько — спросила она снова.
— Я сказал… — начал он.
— Сколько именно.
Виктор тяжело выдохнул.
— Два миллиона.
Нина не ахнула. Не упала. Просто села на табурет. Села так, будто ноги выключили.
— Два миллиона… — повторила она и посмотрела на кухню: на миску с недоеденным салатом, на крошки, на полотенце, брошенное Ирой. На обычную жизнь, которая сейчас выглядела как декорация.
— Это не ставки, — сказала Нина. — Это кредит?
— Не совсем, — Виктор поспешно сел напротив, ближе, как будто расстояние всё ещё можно сократить. — Это… займ под залог. Я думал, перекрою. Там проценты… да, большие, но если бы…
— Если бы ты отыгрался, — закончила Нина. — Если бы. Любимое слово.
Виктор дернулся.
— Ты не понимаешь, как они давят!
Нина подняла глаза.
— Не начинай мне про «давят». На меня тоже давили. Всю жизнь. Только я почему-то квартиру под нос никому не подписывала.
Он стукнул кулаком по столу. Не сильно. Скорее от бессилия.
— Я хотел как лучше!
— Для кого? — спросила Нина. — Для себя. Чтобы выглядеть мужиком. Чтобы Ире не сказать: папа облажался. Чтобы Тамаре не показать, что ты не «хозяйственный», а… обычный.
Он молчал. В квартире было слышно, как где-то сверху шаги, как вода в батарее шуршит. Жизнь других людей шла дальше.
Нина встала. Подошла к тумбочке. Открыла ящик. Стала доставать бумаги. Квитанции, счета, какие-то конверты.
— Ты ещё что-то прятал? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нина, остановись.
— Что ещё?
Виктор подошёл сзади, но не тронул. Словно боялся — дотронется, и всё развалится окончательно.
— Там график платежей, — выдавил он. — Я не хотел тебя втягивать.
Нина повернулась.
— Ты уже втянул. Ты меня туда головой окунул. Я просто раньше не знала, что вода холодная.
Она нашла листок. Таблица. Даты. Суммы. Просрочка. И строка, от которой у Нины поднялась сухая злость: «Созаемщик: Н. П.»
Её инициалы. Её.
— Созаемщик, — произнесла Нина. — То есть я не просто «подписала». Я — в деле.
Виктор попытался взять бумагу, но Нина отдёрнула.
— Я же для нас… — начал он снова, уже привычно, по кругу.
— Для нас не делают втайне, — сказала Нина. — Для нас делают так, чтобы второй человек знал и мог сказать «нет».
Он сел обратно и вдруг стал старым. Прямо на глазах. Плечи вниз. Руки на коленях.
— Я думал, ты не выдержишь, — прошептал он.
Нина усмехнулась.
— Я не выдержу, если нас выкинут. А то, что ты врёшь, я выдерживаю двадцать лет. Привыкла. Только, знаешь, устала.
Она взяла телефон. Не его. Свой. Открыла контакты. Ира.
Палец завис.
Виктор резко поднял голову.
— Не надо Иру. Она нас не поймёт.
— Она нас не обязана понимать, — сказала Нина. — Она должна знать. Потому что завтра ты ей позвонишь и скажешь: «дочка, выручай». И сделаешь это так, что она будет чувствовать себя последней дрянью, если откажет.
Виктор открыл рот.
— Я бы не…
— Ты уже, — перебила Нина. — Ты уже сделал меня созаемщиком без моего согласия. После этого «я бы не» звучит смешно.
Она нажала вызов.
Гудки тянулись долго. Нина слышала, как Виктор дышит, как будто ему не хватает воздуха. Потом в трубке сонный голос:
— Мам? Что случилось?
Нина посмотрела на бумагу на столе. Потом на Виктора.
— Ира, ты не спишь? — спросила она.
— Ну теперь уже нет. Мам, что?
Нина выдохнула.
— Папа заложил квартиру. И оформил меня созаемщиком.
Тишина в трубке была такой, что Нина слышала своё сердце. Потом Ира сказала ровно, без крика, и это было страшнее любого крика:
— Повтори.
Нина повторила. Медленно.
Ира молчала, потом спросила:
— Он рядом?
— Да.
— Дай ему.
Нина протянула трубку Виктору. Тот взял, как берут горячую кастрюлю. Осторожно.
— Ириш…
— Ты в своём уме? — голос у Иры был низкий, взрослый. — Ты понимаешь, что ты сделал?
— Я хотел…
— Только не говори «как лучше», — отрезала Ира. — Я это слышала. Всю жизнь. «Как лучше» — это когда ты обсуждаешь с мамой. А не когда подсовываешь ей подписи.
Виктор побледнел.
— Ира, я исправлю.
— Когда? — спросила Ира. — Завтра? Через месяц? Когда нас выселят? Ты сроки видишь?
Виктор опустил глаза на график, будто впервые.
— Я…
— Я приеду утром, — сказала Ира. — И мы поедем разбираться. Все вместе. И ты будешь молчать, если не знаешь. Я буду говорить.
Виктор попытался что-то вставить, но Ира уже закончила:
— Маму не трогай. Слышишь? Маму — не трогай. Она и так всё тянула.
И отключилась.
Виктор держал телефон, как будто тот теперь весил килограмм десять.
— Она меня ненавидит, — сказал он тихо.
Нина посмотрела на него.
— Нет. Она просто перестала тебя оправдывать.
Утро было серое. Нина шла по двору, и ей казалось, что люди смотрят. Хотя никто не смотрел. Люди не видят чужих долгов. Они видят только, что ты несёшь пакет.
Ира приехала без лишних слов. В джинсах, с собранными волосами, без косметики. Села на кухне, открыла ноутбук.
— Документы все, — сказала она. — Договор. График. Выписки. Всё, что есть.
Виктор начал суетиться.
— Я принесу…
— Принеси и сядь, — коротко сказала Ира.
Нина удивилась. Раньше Ира с отцом спорила, вспыхивала. А сейчас — как хирург. Режет спокойно.
Они поехали сначала в МФЦ. Очередь была живая, плотная. Люди ворчали, кто-то ругался на терминал. Нина стояла и чувствовала, как у неё потеют ладони.
Виктор пытался заговорить:
— Нин, может, не надо так…
Ира повернулась к нему.
— Ты можешь помолчать пять минут? Просто пять. Дай маме не слышать тебя.
Виктор замолчал.
В окошке женщина устало посмотрела на документы.
— Залог зарегистрирован, — сказала она. — С документами всё нормально.
Нина почувствовала, как внутри что-то провалилось.
— Подпись не моя, — сказала она.
— Вы хотите оспаривать? — равнодушно спросила женщина.
Ира наклонилась ближе.
— Мы хотим получить копии всех заявлений и образцов подписей, которые подавались в тот день. И журнал выдачи талонов, если ведётся.
Женщина подняла брови. Потом посмотрела на Нину. Потом на Виктора.
— Копии можно заказать, — сказала она и уже внимательнее: — Заполните заявление.
Нина заполняла. Рука дрожала, но буквы были ровные. Она вдруг почувствовала странное: не страх. Злость, да. Но ещё — ясность. Всё. Хватит.
Потом был банк. Там пахло пластиком и чужими деньгами. Менеджер улыбался так, как улыбаются, когда у тебя проблема, а у них — план продаж.
— У вас просрочка, — сказал он, листая на экране. — Но есть варианты.
— Какие, — сухо спросила Ира.
Менеджер развернул монитор чуть в сторону, показал цифры.
— Реструктуризация. Но нужен поручитель. Или продажа объекта, чтобы закрыть долг.
Нина услышала слово «продажа» и вцепилась в ручку сумки.
— Продажа — это мы сами? — спросила она. — Или вы?
Менеджер всё так же улыбался.
— Если клиент не исполняет обязательства, объект реализуется в порядке…
Ира подняла ладонь.
— Мы поняли. Спасибо. Скажите другое: на каком основании Нина Петровна стала созаемщиком? Она лично присутствовала?
Менеджер замялся.
— По нашим данным, да.
Ира наклонилась к Нине:
— Мам, ты хоть раз была в этом банке с папой?
— Нет, — сказала Нина. — Никогда.
Менеджер кашлянул.
— Тогда нужно внутреннее расследование. И заявление.
Ира уже писала на листке, что говорить. Виктор сидел в стороне, сжимал кепку в руках, хотя кепки у него не было. Пальцы просто сжимали воздух.
Когда они вышли, Нина остановилась у входа. Ветер был ледяной. У неё внутри тоже.
— И что дальше, — спросила она.
Ира посмотрела на неё прямо.
— Дальше — ты перестаёшь жить в одной квартире с человеком, который мог подделать твою подпись.
Виктор вздрогнул.
— Ира, ты что несёшь…
Ира повернулась к нему:
— Я несу то, что ты сделал. Ты понимаешь, что это не «ошибся»? Это уже не про ставки. Это про то, что ты маму использовал как подпорку.
Нина смотрела на Виктора. Он хотел что-то сказать, но не находил слов. Впервые за долгие годы Нина видела его пустым.
— Я домой не поеду, — вдруг сказала Нина.
Слова вылетели сами. И оказались правильными.
— Нина, не глупи, — Виктор шагнул к ней. — Куда ты пойдёшь?
— Туда, где мои подписи — мои, — сказала Нина. — А не твои.
Ира кивнула.
— Поедешь ко мне, — сказала она. — На пару дней. Потом решим.
Виктор рванулся:
— Ира, у тебя однушка! Ипотека! Как вы там…
— Как-нибудь, — отрезала Ира. — Мы не пропадём. Ты вот «как-нибудь» жил. Теперь попробуешь один.
Они пошли к машине. Нина оглянулась на Виктора. Он стоял на ступеньках, и в глазах у него было то, чего Нина раньше не видела. Не стыд. А страх, что без неё он не справится.
И ей вдруг стало легче.
Вечером, уже у Иры, Нина сидела на краю дивана и рассматривала стены. Новые обои. Чужой порядок. Она ощущала себя гостьей. Но гостьей живой, а не мебелью.
Ира поставила чайник, села рядом.
— Мам, — тихо сказала она. — Ты же понимаешь, он теперь будет просить. Давить. Жалеть себя. Он умеет.
Нина кивнула.
— Я знаю, — сказала она. — Я просто раньше думала, что это любовь.
Телефон Нины завибрировал. Виктор.
Нина посмотрела на экран. Пальцы не потянулись отвечать.
Ира не вмешивалась. Просто сидела рядом.
Нина сбросила вызов. Потом выключила звук.
— Завтра, — сказала она и сама удивилась своему голосу. — Завтра я поеду и заберу документы. Свои. И свои вещи. А потом — подам на раздел имущества. И отдельно — на оспаривание подписи.
Ира выдохнула.
— Это будет долго.
— Пусть, — сказала Нина. — Я не тороплюсь. Я двадцать лет торопилась за него.
Телефон снова завибрировал. СМС. Одно слово: «Нина».
Она прочитала и отложила телефон на стол экраном вниз. Как он вчера.
И в этой маленькой детали было столько справедливости, что Нина почти улыбнулась.
На кухне у Иры было тихо. Ни гостей, ни тостов, ни чужих советов. Только чайник и две женщины, которые наконец говорили правду.
Нина подняла кружку.
— За что выпьем, мам? — спросила Ира, пытаясь сделать голос лёгким.
Нина посмотрела в окно, где серое небо висело низко, как потолок.
— За то, — сказала она, — что я больше ничего не подписываю на бегу.
И впервые за долгое время почувствовала, что у неё есть завтра. Не чужое. Своё.***